Волконский В.А.Проблемы философии многополярного мира.
Проблемы философии многополярного мира: поворот идеологической оси.Смена исторических эпох. - Труды научно-философского семинара "Проблемы космического мышления", том 3, выпуск 2.6 -М., МГДД (Ю)Т, 2014.

 

Проблемы философии многополярного мира:

поворот идеологической оси.

Смена исторических эпох.

 

Волконский В. А.

 

Труды  научно-философского семинара «Проблемы космического мышления и Живой Этики», Том 3, вып. 2/6. – М., МГДД(Ю)Т, 2014.

 

Аннотация

Не только Россия, но и все мировое интеллектуальное сообщество переживает духовно-идеологический кризис. Одним из главных его аспектов является кризис мировоззренческий. В статье дан краткий обзор западно-европейской  философии. Автор выявляет тенденцию в духовно-идеологической сфере, которая давно началась и, очевидно, будет продолжена. Это движение от   безраздельного доминирования  научного мировоззрения к его сближению и синтезу с экзистенциальными и даже теологическими  идейными направлениями.

 

 

 


Человек живет в двух мирах – материально-прагматическом и духовном, смысловом. Естественные науки изучают реальность, независимую от сознания человека. А в духовной сфере формируются ответы на вопросы: ради чего?  что ценно, что важно? что есть добро и что есть зло? Что делать?  Смыслы долгое время  давали религии, затем идеологии.  ХХ век – век идеологий.

XIX и XX столетия особенно наглядно продемонстрировали, какие гигантские энергии исторического творчества таятся в коллективных, скоординированных действиях народов, какие у человечества имеются колоссальные возможности воздействия не только на институциональные условия его существования, но и на всю материальную сферу его обитания. Каких вершин может оно достичь в науке, технике, экономике, культуре, – за счет «пассионарных взрывов», в основе которых лежит идеология, объединяющая народ или хотя бы элиту. В обществе знания и информации трудно сомневаться, что причиной великих исторических трансформаций служат далеко не только накопляющиеся усовершенствования в производстве (производительных силах) и в системе человеческих отношений (производственных отношениях), но не в меньшей, а часто в большей мере достижения в сфере духовности и идеологии. В  начале было Слово (Логос).

В настоящее время общепризнанно, что важнейшей производительной силой стала наука. История показывает, что доминирующая в обществе духовность (особенно, если это духовность объединяющая, включающая ценность служения общему) и ее «развертка» в социально-политическую и экономическую идеологию являются не менее, а скорее более важной производительной силой. Именно они сейчас становятся главным фактором, обеспечивающим стратегическую конкуренто-способность страны или цивилизационного полюса в складывающемся многополярном мире. Важнейшей причиной либеральной контрреволюции 1991 года (или первой оранжевой революции),  приведшей к развалу СССР, была неспособность властвующей элиты (в первую очередь партии) укрепить, обновить идеологическую основу общества.

История показала, что жизнеспособность, действенность идеологии и выполнение ею своей смыслообразующей функции определяет-ся далеко не только интеллектуально сформулированными и вербально выраженными текстами. Она определяется всем контекстом культуры и традиций общества. Поэтому при обсуждении смысловых проблем не обойтись без понятия духовности, которое учитывает помимо теоретико – идеологических факторов, факторы религиозные, нравственные, эстетические. В то же время отнесение слова духовный только к сфере религиозной жизни представляется излишне узким. Необходимо единое понятие, позволяющее охватить такие феномены духовного подъема, как экспансия религиозного учения и, скажем, небывалый энтузиазм научно – технического освоения мира в последние столетия, большей частью на атеистической основе.[1]

Такое использование термина можно назвать духовностью в широком смысле. Потому что необходимо еще и понятие духовности в узком смысле, которое связано с наличием в том или ином культурном или идеологическом феномене сакрального, священного содержания, отличающегося от повседневного, бытового, банального. Этот аспект в искусстве хорошо выразил известный польский кинорежиссер Кшиштоф Занусси во время недавней встречи с председателем Синодального информационного отдела Русской Православной Церкви Владимиром Легойда (см. www.pravmir.ru): «В Италии видно, что там в храмах много интересных произведений искусства. Но люди среди этих хороших произведений находят только некоторые, перед которыми им удобно молиться. Сколько великолепных Мадонн висит в польских костелах, а перед ними никто не молится… Если в искусстве нет тайны, то это уже не искусство. Это «кич»… Что-то исчерпалось. Все напряжение, которое нас привело к стольким произведениям искусства, науки, политики, все это прошло. Все стало банальным. Любовь – банальная вещь, пища – банально, безопасность – банально».

Отличие идеологий от собственно научных теорий (даже тех социально-экономических теорий, которые лежат в их основе) именно в том, что  идеологии содержат как обязательную, главную свою часть, эти смысловые установки.

Сейчас на Западе и в России – упадок  религий и идеологий,   период  бездуховности. Безвременье. В интеллектуальном сообществе нет недостатка в алармистских исследованиях, констатациях, предсказаниях тех опасностей, которые несет духовный кризис всей человеческой цивилизации. Гораздо меньше голосов, указывающих реалистичные пути выхода или хотя бы признаки возможного оптимистичного изменения ситуации, надежды на будущее просветление. На мой взгляд, такую надежду дают признаки движения мира от однополярной к многополярной структуре.

Теперь слишком сильно политическое, финансовое, концептуальное влияние друг на друга различных цивилизационных полюсов, особенно влияние западного Центра. Так что основные проблемы современного мира не разрешимы в рамках одной страны (как это было на заре развития капитализма).  Для среднего человека проблемы, с которыми он сталкивается ежедневно на практике, острее  и главнее, чем далекие мировые реальности, показанные ему по телевидению (которому он, кстати, и не очень доверяет). Поэтому в практике формирования текущей политики, в ее концептуально-информационном обеспечении на первый план выходят проблемы внутристрановые, которые необходимо решить в заданных рамках мировой политэкономической системы. Однако для формирования идеологии и духовности, предназначенных для длительной перспективы и преодоления глубинных причин (а не только поверхностных симптомов) болезней, даже имеющих вид «национальных особенностей» страны и ее истории, в центре идеологии должно стоять представление о будущем всего мира. Это является обоснованием неизбежности и желательности преображения идеологической альтернативы капитализм социализм в альтернативу глобализм многополярный мир.[2]

По глубине и важности для истории современный духовно-идеологический кризис можно сравнить с ситуацией в странах Средиземноморья и Ближнего востока в течение нескольких столетий перед Рождеством Христовым и нескольких столетий после Рождества, пока шел процесс консолидации церкви, канонизация и распространения христианского учения. Тогда возникало множество религиозных учений, различающихся как верой в единого Бога или множество богов; в доброе или злое божество, создавшее этот мир; отношением к существующим властям и т. д. Возникали различные философские школы, делающие акцент на неспособность получения человеком достоверного знания (скептики); на этике с целью достижения бесстрастия, апатии, отсутствия страданий (стоики); на отказе от любых социальных и культурных правил и установлений (киники). Общее впечатление от духовных и философских движений той эпохи, не связанных с христианским учением, можно охарактеризовать как уход от активной жизни, отчуждение от смыслов бытия, пессимизм, упадок духа.

Сейчас непомерную власть над миром приобрела идеология отказа от высших Смыслов бытия, от Веры, которые требуют поиска и осмысления Божьего Замысла и служения ему.  Многие черты постмодернизма в значительной мере характеризуют общую современную ситуацию в духовно-идеологической сфере. Сейчас успешно  разработаны механизмы для манипулирования общественным сознанием. Но это совсем не то, что можно назвать управлением духовными  подъемами. Человечество не умеет инициировать возникновение «по заказу» новой духовности, нового направления человеческого творчества в важнейших областях жизни.

Несколько более поддающимся волевым усилиям, более «управляемым» можно считать процесс развития теорий, работу интеллектуалов по обобщению рациональной формулировки, прояснению сдвигов в сознании общества, в его культуре, в его духовности. Но эта работа, несомненно, крайне важна. Как говорил пророк Исайя и затем повторил Иоанн Предтеча, «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Богу. Всякий дол да наполнится, и всякая гора да понизится, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими» (Исайя,  40: 3-4).

Духовный кризис обозначает смену  эпох, точку «бифуркации», перелома исторической траектории.  Каковы важнейшие признаки современного перелома, смены  эпох?  Наиболее наглядный и бесспорный – в геополитике и геоэкономике: конец однополярного мира и возникновение многополярного мира.  За первое десятилетие ХХI века показатель ВВП на душу населения лидирующих стран Запада повысился на 8 – 10%. Тот же показатель для  лидеров  незападных  цивилизационных полюсов (Индия, Россия, Иран) увеличился за тот же период на 60 – 80%. В Китае он вырос в 2,5 раза. Согласно исследованию ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития), к 2016 году Китай по объему ВВП обгонит США. В период подавляющего превосходства Запада в экономической и политической сфере элиты остальных полюсов были в значительной  части ориентированы на западные ценности, озабочены стремлением встроиться в однополярную капиталистическую систему, развитие науки, культуры, философии тормозилось «утечкой мозгов».

С возникновением «противовесов» западному Центру появится возможность и настоятельная потребность создавать для каждого цивилизационного сообщества экономико-политические механизмы разумной автаркии   и свою  объединяющую духовность и идеологию   (в первую очередь, на основе традиционных культур и религий и элементов социалистической идеологии). А также идеологические и институциональные механизмы предотвращения и мирного разрешения межцивилизационных конфликтов. 

Финансовая и экономическая открытость периферийных экономик, значительно более бедных по сравнению с западными странами,  делает их беззащитными перед непредска-зуемыми колебаниями спроса и мировых цен на товары и финансовые активы, которые определяются изменениями геополитических условий и спекулятивных стратегий финансово-политических групп. Эта непредсказуемость лишает периферийные экономики возможности выстраивать собственную суверенную стратегию развития (в частности, стратегию модернизации экономики, требующую разработки долгосрочного плана поэтапного изменения структуры хозяйства и общества), обрекает на роль сателлитов западного сообщества, вынуждает постоянно реагировать на  события, происходящие в развитых странах.

Признаком «смены парадигм» можно считать в сфере естественных наук –  накопление научных экспериментальных данных о парапсихических и мистических феноменах и теорий об их материальных носителях.  В сфере общественных наук –  оживление интереса к политэкономии и марксизму, к их обновлению. 

Надежду на то, что эпоха многополярного мира не станет периодом постоянных войн, дает способность людей разных наций и мировоззрений услышать, понять, по достоинству оценить доводы и цели другого – своего или чужого. не только друга, но и врага, умение поставить себя на его место,  почувствовать мотивы и смыслы его деятельности. В культурологии   возможность перевоплотиться в представителя иной культуры, чтобы правильно понять ее смыслы, называется герменевтикой. В период многополярного мира метод герменевтики должен стать доминирующим. Как показывают исследования психологов, способностями к восприятию и пониманию иной духовности наделены русские в большей мере, чем люди западной культуры. Не случайно система Станиславского, система, которая учит актера вживаться в образ, возникла на почве русской культуры.[3]  Всечеловечность русских, о которой говорил Ф.Достоевский в своей знаменитой пушкинской речи,  – вот тот главный капитал, который приносит русская культура в духовную копилку человечества.

Но прежде  всего должен существовать общепризнанный, для всех понятный язык. Рационально-логический (а еще лучше – математический)  аппарат познания и коммуникации является таким общепризнанным языком.

Философия – особая форма, особое направление мыслительной деятельности. Ее задача – не создание и укрепление новой духовности или конкретной социально-экономической идеологии (хотя ее могут для этого использовать). Это задача религиозных учений, экономики, социологии, политологии. Философия разрабатывает систему категорий, с помощью которой можно, используя рационально-логический аппарат, так успешно применяемый в науке, обсуждать, сопоставлять и совершенствовать смысловые, духовные учения и идеологии.

Кризис научного мировоззрения

Благодаря науке и научному мировоззрению, человек в значительной мере овладел окружающей средой на земле или создал искусственную среду, так что резко сократил неопределенность, риски и угрозы своему существованию. Научного мировоззрения, выросшего на основе потребностей и методологии естественных наук, в основном хватало для  владения природой и техникой.  Но остается жизнь общества, то есть та сфера, в которой он принципиально не может устранить неопределенность.[4]  Допустим, первична материя, то есть субстанция, движение которой независимо от наблюдателя и подчиняется вечным Законам природы, которые могут быть познаны человеком. Хорошо. А как быть с тем, что никак не назовешь объективным, независимым от человека - с непосредственно данной каждому человеку свободой выбора? Как ответить на вопросы: куда и зачем идти? - то есть на вопросы из сферы духа и души. - Материалисты и позитивисты не только не пытаются ответить на эти вопросы. Они просто устраняют сами вопросы из сферы мысли: есть вопросы, на которые ответов в принципе быть не может, «вопросы не корректно поставленые».

Четкое, обязательное выделение двух участников процесса познания - объекта и субъекта  было важным шагом в философии. В эпоху становления науки как важной составляющей жизни человечества и индустриализации, направленной в первую очередь на преобразование вещей, материальной среды, вполне оправданным представляется также приоритет, который отдавался объекту по сравнению с субъектом и, соответственно, объективной реальности, независимой от субъекта («объективистское» идейное направление), а также высокая ценность  ее рационально-логической упорядоченности. В этот период оформляются материализм и гегелевская философия развития мира как самопроявления процесса развития абсолютной идеи, ее логики (диалектики).

Убеждение в существовании вечных универсальных законов, на основе которых можно однозначно объяснить все процессы, происходящие в мире, стало важнейшим стимулом для развития наук, как естественных, так и общественных.  Например, политик может быть уверен, что если он будет демонстрировать уважение к традициям и преклонение перед национальными святынями, это укрепит единство народа и предотвратит нарастающие протесты. Поэтому в более широком плане можно говорить о познании как об установлении соответствия между познающим аппаратом человека (субъект, психика) и внешним миром,[5] о предсказуемой связи между действием и его результатом.  (Правда, человек  часто склонен переоценивать адекватность и глубину этого соответствия).   Но строго рассуждая, в области общественных явлений это  явно противоречило фундаментальным установкам всех активных сил общества, которым необходима вера  в их  способность   воздействовать  на исторические процессы.

По мере увеличения числа и глубины исследований гуманитарных и общественных проблем становилась все более очевидной ограниченность, недостаточность тех философских, методологических основ, которые формировались в области естественных наук и изучения природы. Но  в период создания научного мировоззрения и завоевания им своего места в духовном пространстве сформировалась его агрессивная установка в отношении к религиозным, метафизическим и прочим идеям, которые не могут быть верифицированы и редуцированы (сведены к проверяемому на опыте знанию). В то время идеологам Науки важно было выбить опоры из-под теряющих энергию жизни, устаревших, но активно мешавших развитию полной творческой силы новой духовности.(кажется, что фраза недокончена)

В то время идеологам Науки важно было выбить опоры из-под теряющего энергию жизни, устаревшего мировоззрение, которое активно мешало развитию полной творческой силы новой духовности.

 Но и до сих пор в образованных слоях, особенно в среде ученых, распространено пренебрежительное отождеств-ление «ненаучное  значит бессмысленное», или, по крайней мере, несовременное.

Ограниченность  научного мировоззрения  выявляется и в том, что все больше оказывается эмпирических наблюдений и фактов (фиксируемых со всей тщательностью научной методологии!), которые не укладываются в научно признанные теории и модели, – сведения парапсихологов, уфологов, физиологов и даже астрономов. Эти факты и свидетельства остаются вне сферы рационально-логических объяснений. Многие из них позже окажутся событиями и явлениями природной, материальной реальности и полностью объясняемыми наукой. Но часть этих событий, этих фактов никогда не будут объяснены научными теориями, поскольку существует реальность иной природы. (В частности, потому что человек это не только бесстрастно мыслящий рассудок. Он наделен волей, способностью оценивать священное и банальное, чувствовать восторг и ужас, выбирать и рисковать, то-есть наделен элементами духа).

Когда человек изучает природу и конструирует технологии увеличения своей власти над ней, возможно, научного мировоззрения, научной парадигмы достаточно. Но для понимания проблем, которые ставит жизнь, для участия в истории необходима иная философия. Даже развитие самой науки требует введения в философию понятий «важно», «значимо», «ценно», – не объективно существующих, а связанных с человеком как субъектом познания. Необходимо отделение тех явлений, событий, сущностей, закономерностей, которые важны, полны смысла для воспринимающего, познающего их сознания, – отделение от тех, которые для него безразличны, не значимы. Такое различение «уровней реальности» необходимо человеку, субъекту, для определения круга тех феноменов и  вопросов, на которых человек будет концентрировать внимание, направление его научной и производственной деятельности; тех явлений, которые воздействуют на его индивидуальную или общественную жизнь, формируют систему целей и ценностей. В первую очередь отделение важного от второстепенного необходимо просто потому, что ограничены возможности человека по восприятию впечатлений и переработке информации.

Но важнее сама проблема: что считать значимым, заслуживающим внимания и веры. Именно эта проблема, этот выбор критерия «что есть истина?», ведет к расколам народов и всего человечества на группы и сообщества, противостоящие часто друг другу непримиримо. В то же время зависимость истины, сущности, реальности от субъекта, от индивидуума, от его восприятия или от политической ситуации, которая определяет тот или иной выбор им  решения этой  проблемы для данного сообщества, – эта зависимость делает такое понимание истины неприемлемо относительным, чисто условным, релятивным, не  сущностным, а инструментальным.

Первое признание сообществом бескомпромиссных защитников  научного мировоззрения неизбежности отказа от аксиомы однозначной детерминированности всех природных процессов наверное надо связать с выходом книги Ильи Пригожина и Изабеллы Стенгерс «Порядок из хаоса» [6]. Успехи в развитии техники и становлении индустриального общества, основанные на достижениях естественных наук, заставляли  верить, что и философские предпосылки естественно-научного  мировоззрения являются не только свойством познавательного аппарата человека, его психики, но и свойством, принципом устройства всего объективного мира. Этот взгляд на мир столкнулся с проблемой, когда оказалось, что в самой сфере физических явлений есть процессы, которые не поддаются описанию как однозначно определяемые механические движения и требуют введения категорий возможности и вероятности. Традиция признания за научными концепциями отражения объективной реальности потребовала отказа от универсальности детерминистских законов, признания возможных отклонений от закономерности как онтологического  свойства объективной реальности. Но другая традиция требовала признания вероятностных законов только результатом неспособности человека более детально описать систему, сложность которой превосходит его распознающие способности (это не онтологические, а только гносеологические феномены). Похоже, что спор двух этих тенденций в философии науки до сих пор не нашел однозначного разрешения. В качестве защитников «детерминистской» позиции в нем  (случайность и возможность – только гносеологический феномен, результат нехватки знаний у человека) называют Ньютона и даже Эйнштейна, а «вероятностной» (это онтологические свойства реальности)  – Гейзенберга и Бора, и тех или иных представителей генетических основ биологической эволюционной теории.

Традиция объективизировать, приписывать объективное существование свойствам и продуктам человеческой психики – такая же древняя, как сам человек. В древнем мифологическом мышлении приписывание объективным одушевленным и неодушевленным предметам любых свойств человеческой психики было обычным и привычным явлением. Мало того, для большей наглядности и понятности эти свойства персонифицировались, олицетворялись в образах богов и демонов. Сон приносил Морфей, а любовь зажигала стрела Эроса. Уже начиная с Платона, философия выделила мышление из всех остальных психических функций человека как особо привилегированную.  Платон разделил душу человека на три части и разумную ее часть объявил бессмертной. По Платону, идеи вещей (они постигаются только мыслью) более реальны, чем чувственно воспринимаемые вещи. Эти последние  порождаются идеями, они – несовершенные подобия идей. Подлинный мир, настоящая реальность – это мир идей.

Средневековый спор между номиналистами, которые полагали, что общие понятия (универсалии) существуют только в общественном сознании, формирующем их на основе познания единичных вещей, и реалистами, которые признавали их объективное существование, независимое от человека похоже не завершился до сих пор.  С утверждением научного мировоззрения  результаты научных теорий (продукты мыслительной деятельности!) стали признаваться реальностью высшей пробы. Результатам других видов психической деятельности с объективизацией не повезло. Всякие «антропоморфизмы» были исключены из культуры мышления и остались только в качестве поэтических метафор. Поэтому, когда  Пригожин и Стенгерс объявили, что природа может быть наделена даром творчества (на серьезе, а не в качестве метафоры), это многими было воспринято только как интеллектуальная провокация. Это конечно сыграло свою провокационную роль (и думаю, очень плодотворную). Но дело в том, что они подняли вполне серьезную проблему. «Благодаря неопределенности  существует творчество – творчество во вселенском масштабе, включающее в себя, конечно,  и человеческое творчество» [7] (русский перевод[8]). Интеллектуальное сообщество приняло эту мысль с интересом и в основном с одобрением. Но это был уже конец ХХ столетия.

Когда историк говорит, что в истории «нет сослагательного наклонения» , он думает, что его слушатели никогда не задумывались о смысле и «правде» утверждений историков. Трудно представить, чтобы человек, плохо ли, хорошо ли написавший несколько книг, не понимал, что роль несомненных фактов в большинстве смысловых утверждений составляет, дай бог, половину дела. А остальное – их отбор и интерпретация. Эти критика и неудовлетворенность вроде бы не относятся к естественным наукам. Ведь их содержание, объект изучения  не зависит от субъекта познания. Однако, это не совсем так, поскольку содержание каждой науки состоит не только из установленных истин, но и формулировки тех проблем и гипотез, которые определяют ее социальное, экономическое и идеологическое значение. А когда речь идет о науках общественных, гуманитарных, критерии материализма и рационализма оказываются вовсе не пригодными или совершенно недостаточными. За рамками научного мировоззрения и вообще «объективистского» направления мысли остаются главные вопросы, волнующие людей. Это важнейшая причина возникновения мировоззрений, религиозных учений, философских систем, различающихся ответами на эти главные вопросы.

Интерес к вопросам гуманитарным, духовным и религиозным сейчас усиливается. Физика уже не пользуется безраздельным приоритетом, как полвека назад. Тогда было очевидно «что-то физики в почете...». Допустим, приоритет физики был вызван открытиями ядерной энергии и полетами в космос. А сам интерес к тайнам природы откуда взялся? Разве дерево научных открытий и технических достижений не растет так же случайно и непредсказуемо как дерево биологической эволюции? Без понятия случайного, без разделения закономерного и случайного здесь не обойтись. И это уже выход за рамки научного мировоззрения. Поскольку, хотя вероятности подчиняются закону, но случайная реализация есть реализация чьего-то выбора. Пусть это бесстрастная и равнодушная Природа, но у нас нет метода, нет инструмента, чтобы отличить сложные действия Разума более могучего, чем наш, от чисто случайной последовательности событий (которая, возможно, окажется полностью детерминиро-ванной и предсказуемой в результате будущего развития науки).  Такое различение – это акт Веры.

Итак, уже с признанием категории случайного рушится претензия (требование) научного познания на объективность, на независимость от субъекта исследования. Более наглядно претензии на объективность противостоит неизбежно присутствующая в любом научном утверждении категория сущности явления или вещи. Выделение, выявление  идеи вещи, обусловленной всеми закономерными причинными, логическими связями мира, и противопоставление ее фактической реализации, неизбежно носящей необязатель-ные, несущественные, случайные черты («сотри случайные черты...» и тогда ты увидишь подлинный, истинный образ), – такое выделение зависит от цели исследования.  Категорию «идеи» вещи как истинного ее образа ввел Платон. М. Хайдеггер считает этот акт началом катастрофы западно-европейской философии. Поскольку он направляет мысль философов к разделению мира и познания на вечный и  неизменный  объект (законы природы) и активный, стремящийся к его познанию, субьект. Что или кто определяет жизнь  субъекта и объекта, – это остается вне поля внимания. Создается «слишком мыслительная, рассудочная» структура познания и мира.

В результате развития науки стали усиливаться сомнения в истинности той картины мира, в которой человек был необходимой и важной частью всего мирового бытия. Когда-то человек был приобщен, причастен к жизни богов и природы. Это непосредственно ощущают, в этом не возникает сомнений у греков и римлян, у славян и германцев в языческие  времена. Даже в условиях единобожия, когда Бог стал всеобъемлющей Сущностью, сохранилась с Ним диалогичная межличностная связь. Хотя Он бесконечно превосходит человека, но Он – личность, и Он также нуждается в человеке, как и  человек  нуждается в Нем.

Для христианства главной идеей, главным смыслом является любовь к Богу, как к отцу, и ко всякому человеку, как к брату. Любовная причастность часто распространяется и на божие творение. Еще в Средние века с развитием образования, в частности, в богословской схоластике, а особенно с распространением научного мировоззрения в культуре Западной Европы, выявляется более высокий приоритет рационально-логического, рассудочного подхода к проблемам, к тем вызовам, которые встречают отдельный человек и общество.  К остальным психическим функциям, например, художественно-эстетическим или парапсихическим способам освоения мира, его познания постепенно теряется доверие как к пути достижения истины.[9] Ценность интуитивного и эмоционального отношения к миру отступает на второй план.  Это направление развития неразрывно связано с повышением роли и статуса Деятельности, целенаправленного воздействия на внешнюю среду, ее преобразования в соответствии с представлениями, желаниями, целями собственного Я. Развитие мыслительного рационально-логического отношения к миру ведет к повышению значения выделения того, что рассматривается как Я, мое, Субъект – из общей массы впечатлений, образов, вызовов. Все лежащее вне Субъекта получает статус  объекта.

Ощущение причастности к жизни мира, а тем более любовное  отношение к нему как Божьему творению все больше сменяется нейтральным и даже агрессивным. Это наверняка способствовало утверждению научного мировоззрения, рассматривавшего мир и все вещи и тела как механизмы. Однако это же субъективно-объективное отношение к миру и к познанию стало для многих источником тяжелого ощущения одиночества человека,  чуждости его остальному миру.  Экзистенциалисты потом назовут это состояние «заброшенностью» в мир,  христиане называют богооставленностью. Хороший лозунг:  «природа – это мастерская, и человек в ней – работник». Но ведь она еще и дом человека!

Успехи науки привели на первых порах не к гордому сознанию могущества человеческого Разума, а к переживанию своего ничтожества. Николай Кузанский из факта бесконечности Вселенной выводит очевидное заключение, что ни Земля, ни Человек не могут быть центром мироздания.  Затем уже Наука доказала, что Земля - одно из бесчисленных небесных тел, песчинка, затерянная в бесконечном пространстве. А что же такое Человек? - «Это только мыслящий тростник, колеблющийся от каждого ветра бытия». Рационально-логический разум не может дать человеку опору,  чтобы преодолеть охватывающее его отчаяние: человек оказывается «на грани двух бездн – бездны бесконечности и бездны небытия». Это констатация Блэза Паскаля, жившего еще в середине XVII века. Он едва ли не первый из философов, который выразил трагичность, бессмысленность,  ужас бытия для человека, воспринимающего свою роль в мире только через призму научного мировоззрения. Прошли три столетия великих побед человека над природой, и вот в ХХ веке практически аналогичные отчаяния и ужас от онтологической бессмысленности человеческой жизни переживает Альбер Камю.

Главным местопребыванием жизненных Смыслов становится История. А важнейшие факторы ее движения – Идеи и Духовные учения, объединяющие сообщества, народы и вдохновляющие их на творческие порывы, пассионарные подъемы и великие деяния. Само формирование научного мировоззрения и его распространение и утверждение в интеллектуальной сфере и затем преображение всего уклада жизни человека на основе науки и техники является примером такого подъема и исторического свершения. А разве великий подъем технического творчества и трудовые подвиги как руководителей производства, так и рабочих коллективов в Америке, в Германии, в СССР не могут быть поставлены в один ряд с подвигами создателей и мучеников христианской церкви, исламского, иудейского и иных вероучений?  Парадоксальный факт состоит в том, что благодаря монопольному доминированию научного мировоззрения эти духовные сущности оказались вытесненными из основного поля, как теперь принято говорить, интеллектуального дискурса. Очевидна необходимость создания единой методологии, единой «сети»  философских категорий, с помощью которой можно обсуждать любые духовно-идеологические концепции,  разно-образные проявления Духовности, которые стали бы единой базой для интеллектуальной работы человечества.

По определению и предназначению науки, ее главной значимостью и ценностью являются «объективистские» теории и концепции. Такая система ценностей соответствовала общему устремлению господствующей в мире капиталистической системы к овладению природой и к созданию окружающей человека материальной среды, максимально удовлетворяющей его потребности. Как всегда, человек не может соблюсти меру. Когда стремление к материальному благосостоянию вытеснило все «идеальные» смыслы жизни, наступил тяжелый духовный кризис. Он, конечно, не разразился вдруг. Многие властители умов описывали и анализировали его последовательное усиление. Чаще всего симптомы кризиса обозначали как нигилизм. В европейской культуре это понятие утвердилось, благодаря И. Тургеневу и выходу его романа «Отцы и дети», как отрицание любых прекрасных идей и Идеалов, традиций и принципов, принятых норм и авторитетов, – отрицание во имя утилитаризма и материализма.

Наиболее глубокой критикой философских основ научного мировоззрения, наверно, следует считать экзистенциалистскую философию Мартина Хайдеггера. Его заслуга в  том, что эта философия содержит не только критическую составляющую. Он первый попытался создать систему категорий, которая дала бы единую базу для обсуждения разных смыслов и духовностей (в частности, Веры и Науки, как говорилось выше).  Хайдеггер критикует  западно-европейскую философию (в частности, научное мировоззрение) за неспособность пробиться к пониманию истины, сущности вещей как абсолютного, существующего до разделения реальности и ее познания – на субъект и объект.  Он характеризует закономерный финал ее истории от Платона и Аристотеля до Декарта и Ницше как европейский нигилизм и  использует это  понятие  в общефилософском смысле для критики западно-европейской философии и всей культуры. По его мнению, они утеряли свое единство, свою общность со всем остальным бытием. Сделав разделение на объект и субъект исходным условием сознания (в частности, и философии), а следовательно и самого бытия, философия предопределяет несовместимость в единой мировоззренческой концепции «объективистского» и духовно-творческого, то есть субъективистского начал, невозможность их объединения. Само признание субъект- объектной структуры бытия и сознания предопределяет «выпадение» человека из общей ткани мироздания и «преднамеренное навязывание» своей структуры понятий и желаний всему окружающему, ставшему для него только объектом, не считаясь с его собственным бытием.

На этом пути человек удаляется и отчуждается от смыслов, от жизни мироздания, от того, что Хайдеггер называет бытием. В конце этого пути (Хайдеггер считает концом современную науку и философию Ницше) западно-европейский человек приходит к смысловой, бытийной пустоте – вещи перестают вещать ему свои священные смыслы. Ницше провозгласил свое знаменитое «Бог умер». И для него в сфере смыслов не остается ничего кроме пустой субъективности, кроме воли, произвола субъекта.

В сфере социально – психологических наук аналогичная тенденция протеста, бунта против углубляющегося разделения труда и рационализации всех форм жизни индустриального общества  наиболее ярко и последовательно проявилась в 1950-1960-е годы в трудах знаменитой  Франкфуртской школы. Важнейшим объектом критики для этого направления служит проблема отчуждения людей от природы, «друг от друга и отчуждение от самого себя» (Т. Адорно). Маркс использовал это понятие для характеристики производственных отношений при капитализме и в  любом классовом обществе. А разрешение проблемы видел в построении бесклассового общества.

Теодор Адорно, Герберт Маркузе вполне обоснованно переводят ее в регистр в первую очередь духовно-идеологических.( проблем?)

проблем и категорий.  

 Г. Маркузе в своей известной работе «Эрос и цивилизация» поясняет свою критику индустриального общества с помощью фрейдовских категорий: стремление к жизни  (Эрос) и стремление к смерти (Танатос). Последнее З. Фрейд  интерпретирует как «принцип реальности», т. е. как психическую силу, противостоящую асоциальным бессознательным (в основном сексуальным) желаниям и инстинктам, стремящимся проникнуть в сознание. Как силу, мешающую преодолеть, удалить «страх смерти». Эта сила вытесняет их обратно в бессознательное. Маркузе связывает Танатос  со стремлением  индустриального общества к покорению природы, к созданию бесконечного количества техники, автомобилей, тракторов, танков. Этим измеряется уровень жизни. Цивилизация превращает стремление к жизни в «принцип удовольствия», а стремление к смерти – в «принцип производительности».  (Это как же надо ненавидеть порядок, дисциплину и комфорт жизни в странах «золотого миллиарда», чтобы назвать эту жизнь стремлением к смерти!)

Общество должно освободиться от этой «репрессивной реальности». В качестве пути освобождения оба мыслителя указывают Великий Отказ. Г. Маркузе призывает к освобождению личности от общественных отношений – политических и социальных, освобождению творческих способностей человека – фантазии, воображения, утопического мышления, чувственного и мистического опыта от подавляющего доминирования рационального знания, к окончательной эмансипации «принципа удовольствия» и «ликвидации принципа реальности». Т. Адорно предлагает личное неподчинение отдельного человека законам  существующей социальной реальности. Его программа преобразования этой реальности – ее неприятие, неединство с ней, путь невключенности в систему. Как ни удивительно, эта утопия  имела большой успех. «Бунт молодежи» и ее контркультура, «секс, рок, наркотики» изменили лицо Запада.

Основной вопрос философии

Во времена духовного кризиса появляется и даже обостряется интерес к философии.  Человеку нужен Смысл, а значит надо знать, что реально, что иллюзия, куда мы идем и что надо делать. Философские системы отличаются друг от друга ответом на главный вопрос философии. (Марксисты называют его основным, М. Хайдеггер – ведущим, Leitfrage). Человек с самого зарождения прекрасно знал, как много вокруг морока, обмана, неподлинного.  Человеку непосредственно даны все его ощущения и впечатления, идущие от органов чувств, а также мысли, образы,  желания, воспоминания, предчувствия, которые возникают у него в  голове. Очевидно,  признание всех наших представлений одинаково реальными, – такая позиция  пуста и бесплодна. Вот простейший бытовой пример. Быть уверенным на 100% в реальности того или иного события, даже происходящего в данный момент, мы не можем. Когда мы непосредственно видим излом ложки, наполовину опущенной в стакан с водой, мы только верим, что ложка не сломана, исходя из своего прежнего опыта. Тем более это верно в отношении события прошлого или территориально удаленного.  Поэтому для философии[10] основным вопросом всегда был вопрос  Выявления, что есть «настоящая реальность», несомненная и безусловная.

Как же отвечали на него философы?

Эммануил Кант разделил реальность вещи на два разряда – вещь-для-нас и вещь-в-себе. Мы всегда имеем дело только с вещами-для-нас, феноменами. Феномен – это явление, данное нам в ощущениях или конструируемое рассудком на их основе. У нас нет способов и инструментов узнать что-либо о вещи-в-себе, ноумене, соответствующем феномену. Другие философы делают совсем разные выводы из этой констатации.

Эдмунд Гуссерль: о  вещи-в-себе ничего не знаем? – А нам и не нужно ничего знать о ней. Надо разобраться с феноменами (то, на что направлено наше сознание) и с нашим сознанием как органом познания истины, очистить его от психологизма, исторических, расовых и иных особенностей субъектов  познания. Это первый шаг выделения «подлинной» реальности, с которым согласны практически все философы, – очищение явлений, наших исходных впечатлений, т. е. предметов восприятия и сознания, а также самого сознания  от дефектов психики, от групповых, расовых и прочих особенностей человека. Предметы и представления, реальность которых утверждена таким процессом очищения, Э. Гуссерль называет феноменами.

В период становления научного мировоззрения гораздо более важным для идейной борьбы того времени было  отделить сферу науки от религии. В философии это проблема разделения материи и духа.

Материалисты  верят, что знания о мире, полученные с соблюдением научной методологии – это не только феномены, т. е. воспринимаемые пятью органами чувств,  и понятия, конструируемые  разумом на их основе,  это отражение реальных предметов и законов их движения (т. е. по Канту, «вещей-в-себе», ноуменов). Это единственная реальность – материя. Она «дана нам в ощущениях». При этом все свойства вещей и связи, отношения между ними содержатся в наших представлениях, феноменах. Так что  на долю вещи-в-себе как некой непознаваемой сущности ничего не остается. Сам вопрос  Маркс  формулировал так: что первично – дух, идея или материя?

Артур Шопенгауэр. О любом объекте исследователь имеет только свое представление. Но это Шопенгауэра не удовлетворяет. Действительно ли «мир проходит перед нами как бесплотное сновидение, или призрак, не достойный нашего внимания»? «Мы хотим знать смысл этих представлений. Этот смысл... остался бы навсегда скрытым, если бы сам исследователь был только чисто познающим субъектом, крылатой головой ангела без тела... Но ведь он сам укоренен в этом мире».

Здесь Шопенгауэр в прекрасном образе выразил ту неудовлетворенность, которую высказывали многие философы. Это неудовлетворенность «чисто научным» определением истины, согласно которому достоверность любого факта-представления подтверждается только его закономерно-причинными связями с другими такими же фактами-представлениями, а истинность каждого утверждения удостоверяется лишь его логическими отношениями  (пусть даже установками и  правилами действий, подтвержденными практикой) с другими утверждениями. Для изучения природных явлений и взаимодействия с природой этого, возможно, достаточно. Здесь успешность практики подтверждается соответствием результатов эксперимента – показаниями пяти органов чувств человека или, скажем, объемом производимой продукции. Но для жизни общества, для истории такое понимание истины делает его неприемлемо релятивистским,  безосновным, беспочвенным,  поскольку у каждого исторического субъекта – своя практика и свои критерии ее успешности.

Шопенгауэр дает следующий ответ на эту неудовлетворенность. Любой объект – только мое представление. Любой, кроме собственного тела. Здесь объект (то, что вызывает представление) и субъект (воспринимающий его) совпадают. Тело и все его взаимодействия с другими объектами появляются в сознании не только как представления, но и как боль, желания, способность выбирать и оценивать. Этот иной вид знания о своем теле по сравнению с другими представлениями (объектами) Шопенгауэр называет волей.

Строго говоря, из этого соображения следует позиция, близкая к солипсизму Беркли и Фихте. Мир состоит из моих представлений о всех объектах и из того особого вида знания, которое я имею только о самом себе, – моей воли. Эту позицию Шопенгауэр признает теоретически неопровержимой (теоретический эгоизм) и встречающейся на практике, когда «только собственную личность рассматривают как действительную, а во всех остальных видят лишь призрака и соответственно обращаются с ними (практический эгоизм)[11]. Однако он не принимает этой позиции всерьез («как серьезное убеждение ее можно найти только в сумаcшедшем доме»).

Чтобы избежать солипсизма и наделить свойством реальности все объекты, а не только свое индивидуальное тело, Шопенгауэр рассуждает достаточно убедительно: «Мы будем рассматривать все объекты по аналогии с нашим собственным телом и признаем поэтому, они... суть представления субъекта, и... если устранить их бытие в качестве представлений, то остаток должен быть тем, что в себе мы называем волей».[12]

Фридрих Ницше уточнил, что речь идет о воле к власти. Надо признать, что для эпохи, когда главной ценностью, безраздельно доминирующим смыслом существования в европейской культуре становится Дело, практическая Деятельность, категория воля - воля к власти как всеобщая субстанция оказывается очень даже адекватной. Несмотря на это, благодаря ошеломляющим успехам науки и техники, научно-материалистическое мировоззрение побеждает.

В русском языке слово воля имеет два различающихся смысла. Один, связанный с силой воли, утверждением своей власти, достижением своих целей, преодолением препятствий. И другой, близкий к словам произвол, свобода, – высвобождение от сковывающих, ограничивающих внешних условий. В немецком языке слово Wille, используемое Шопенгауэром и Ницше, гораздо ближе к первому из русских смыслов. Для второго используется слово Freiheit.

Попытка Шопенгауэра и Ницше заполнить проблемное пространство вещи-в-себе конкретной реальностью воли (Wille) выглядит необоснованной ограниченностью (возможно на мой, недостаточно европейский взгляд?). Воля – только одна из функций или свойств нашей психики, которая имеет сложную многогранную структуру. Непосредственные ощущения, восприятия, осознание,... реальности, истинности, существенности, возможности, важности, непрозрачности, ... события, чувства, представления, образы, утверждения,... далеко не сводятся к тому содержанию и тем ассоциациям, которые связаны со словом воля или Wille. Выбор этой категории представляется гораздо более произвольным (или «преднамеренно навязанным», если использовать термин Хайдеггера), чем категорий материй или души.

Шопенгауэр признает: «то, что в камне проявляется как сцепление, тяжесть и устойчивость данного положения, это по своему внутреннему существу то же самое, что я познаю в себе как волю, и что он признал бы как волю, если бы только он обрел познание»[13]. Трудно понять, почему камень должен осознать силу тяжести как волю, а не, скажем, как любовь, Судя по всему, это трудно не только для меня. Однако представить, что каждое дерево и каждая машина имеет душу, – это гораздо проще. И не только потому, что до прихода христианства мы все только так и представляли себе мир: каждая стихия, каждое дерево – это духи, демоны или боги. Усиление своей власти люди оплачивают ценой отчуждения от того, на что эта власть направлена. Возможность самостоятельного развития вещи не интересует властелина, владельца. Г. Маркузе, характеризуя господствующую тенденцию в производстве к разделению труда и в современной науке – к профессиональной специализации с позиций психологии, называл ее некрофилией.

Вернуться от мира чуждых человеку бесстрастных и, как правило, опасных стихий и конструкций, постигаемых только рациональным мышлением, – к  картине мира, населенного существами с живыми душами – это задача не только для индустрии кино. Это и для  атеистически ориентированных интеллектуалов мог бы быть путь преодоления духовно-идеологического кризиса, поиск утерянного Смысла. В изданной в 1979 г. книге Джеймса Лавлока «Гея: новый взгляд на жизнь на Земле» обосновывается гипотеза, согласно которой Земля является саморегулирующимся телом, подобным телу человека. И если человечество нарушит хрупкий экологический баланс, планета сможет, подобно разумному существу, вступить в борьбу против человека и подорвать его  господство.

Шопенгауэр прав: на вопрос, существует ли у объектов мышления какая-либо реальность кроме представления, не может быть положительного ответа, который можно научно доказать. Но в период духовного вакуума становится боле важным обратное. В арсенале науки нет таких методов и категорий, с помощью которых она может доказать, что таким сущностям, как вулкан Везувий или Христианская Церковь, не соответствует некая реальность, аналогичная непосредственно мной ощущаемой или осознаваемой реальности моей души.

В период торжества Просвещения доблестью и славой венчались мыслители, которые убедительно показывали, что Бог существует, доказать нельзя. Похоже, теперь важнее доказывать обратную сторону этой истины: нельзя доказать, что Бога нет.

Может быть, самым неприемлемым для современного атеиста, проникнутого научно-материалистическим мировоззрением, является представление о существовании субъекта (бога), наделенного разумом и волей и управляющего как угодно широким кругом процессов, т.е. практически всеведущим и всемогущим. Хотя, очевидно, никакие установленные наукой факты и законы не могут служить доказательством его отсутствия. Действительно, чтобы управлять наступлением событий и достигать намеченных результатов, вовсе не обязательно нарушать законы природы (как и законы общества!). Путей достижения конкретных результатов всегда много. Вся деятельность самого человека тому свидетельство. Существует ли Субъект, гораздо более умный и могущественный, чем человек? На этот вопрос «научного» ответа быть в принципе не может.

Серьезную брешь в стене, выстроенной «наукой» для ее защиты от самой возможности «мирного сосуществования» с идеей личностного Бога пробил А.Н.Колмогоров, когда он рассмотрел смысл того, что можно назвать информационным сообщением в отличие от случайного «шума». Согласно его теории, аппарат с ограниченной распознающей способностью (каковым является человек) в принципе не может отличить сложное сообщение, превосходящее по сложности его распознающую способность, от чисто случайной последовательности сигналов. Возьмем любое животное. Если человек не будет представлять ему некое сообщение на понятном ему языке, оно, наблюдая результаты деятельности человека, не поймет их смысла и не сможет их предвидеть, т.е. воспримет их только как случайную последовательность. При этом, чем более сложными для человеческого понимания являются последовательности событий, по которым человек хочет распознать цели Бога и методы их достижения, тем больше они должны казаться человеку нагромождением случайностей.

Сложность основного вопроса философии связана с многообразием типов реальности как в мире физическом, так и духовном, смысловом. Каждый человек убежден в том: что он лично обладает свободой выбора, т. е. способностью создания в мире чего-то нового, не обусловленного причинными закономерностями объективного мира, т. е. способностью к творчеству. И это главный интеллектуальный аргумент философов, доказывающих реальность «вещей-в-себе», природа которой отлична от чисто рационально-мыслительных представлений науки. Эту реальность в отличие от материи называют духовной или душой. Обладание этой реальностью признается только за человеком или за Богом (для верующих). Вера в существование души у животных и растений, а тем более у  «бездушных» стихий или машины – это несомненный признак суеверия, дремучей отсталости, необразованности, некультурности. Но вот, известный физик Илья Пригожин, получивший в 1977 г. Нобелевскую премию за работу по термодинамике неравновесных систем, в 1979 г. издает книгу, где показывает, что природа тоже способна создавать новое, не содержащееся в прошлом. Он пишет: «Возможное богаче реального. Природа дарит нам образ творчества, непредсказуемого, новизны... Наука – это диалог с природой»[14]. Иными словами, за природными объектами  признается антропо-морфная черта, требующая для своего описания категорий, присущих человеческой духовности.

Обращаясь к  основному вопросу, философы обычно ставили задачу найти единый принцип,  единое понятие, охватывающее все сущности, или предметы, которым приписывается  атрибут реальности. Стремление свести  все многообразие явлений  к небольшому числу «начал» или субстанций характерно уже для первых древне-греческих и древне-китайских философов. В дальнейшем  утвердилась неизменная тенденция к монистическому мироощущению и в прозрениях философов Древней Греции, и в откровениях религиозных пророков. Эта тенденция, наверно, генетически заложенная в человеческой культуре,  исключительно плодотворна.  Проблема объединяющего начала стала главной мыслью Парменида (VI-V в.в. до н. э.), который назвал это начало, или свойство – бытием.

Охватить структурировать,    описать все многообразие  представлений и смыслов, присутствующих в сфере сознания, в виде философской системы, – такая задача вряд ли выполнима. Видимо, Шопенгауэр был все же прав, когда отмахнулся от солипсизма. Солипсизм  признает единственной несомненной реальностью только представления, присутствующие в сознании  конкретного человека. Не надо быть специалистом-социологом, чтобы знать: как представления об объектах, так и собственные желания и мечты отдельного человека (моя воля) в подавляющем числе случаев определяется той культурой, теми религиозными, научными, бытовыми представлениями, которые доминируют в обществе, где живет данный индивид в современной ему среде. Поэтому, конечно, для исследования  интересны представления, стремления, желания, характерные не для индивида, а для общества в целом, для культуры, для науки. Философия, как и наука, – это специальный вид  освоения мира человеком,  цель которого - учение об общих принципах мироздания и пребывания человека в мире, взаимодействия с ним.  Знания об индивидуальных вещах и событиях становятся интересны для философа в том случае, когда единичное, индивидуальное явление приобретает значение общее, становится фактом истории, природы, общества,  культуры.

Видимо, вполне осмысленно и плодотворно говорить о реальности таких сущностей, как душа организации и той религии или идеологии,  которая лежит в ее основе, – о таких сущностях, которые представляют их в духовно-идеологической сфере. Ведь когда мы говорим о служении государству или служение театру, – это вовсе не метафора, за этим стоит вполне «материальная» реальность поведения людей. Наверное, именно такие сущности имеет в виду св. Иоанн Богослов начиная Откровения обращения Иисуса Христа Ангелам семи церквей (Откровения: 2-3). Хотя телесные воплощения этих духовных сущностей состоят из людей, было бы неправильно сказать, что они существуют только в головах отдельных людей. Они, конечно, не похожи на небесные звезды и галактики, совершающие свои предначертанные от века пути и безучастные к земным скорбям и радостям.  Но отдельный человек не может ими распоряжаться, как бездушной вещью.  Наиболее удачный образ применил к «бытийным» сущностям М. Хайдеггер в его известной формуле:  «человек – пастух бытия».

Для истории, а тем более для искусствоведения, для анализа и оценки художественных произведений понятие реальности, реализма неразрывно связано с понятием правды, правды жизни. Вот в фильме А. Смирнова «Жила была одна баба» показана жизнь в дореволюционной России, а затем во время гражданской войны. И создается такое впечатление, что жизнь в России была (да видимо, и будет) ужасной и невыносимой всегда. Похожее впечатление выносит зритель о жизни в Германии эпохи раннего Ренессанса после фильма Сокурова «Фауст». Но ведь мы знаем описание жизни крестьян в России и после освобождения от крепостного права в 1861 году, и до этой даты, вовсе не оставляющие такого впечатления безысходности. И жизнь горожан и крестьян в Германии, которую мы видели на полотнах великих мастеров живописи, совсем иная, чем у Сокурова.

Современный зритель, конечно, прекрасно знает, что претензия на реализм подобных «открывателей правды» настолько же продиктована их художественно-эмоциональной (или религиозно-философской) позицией, как, скажем, соцреализм. Только с обратным знаком. Их авторы просто в данный момент ненавидят всю русскую жизнь или даже всю земную жизнь человека. Вопрос о «подлинной реальности» или  «заказной» агитационности художествен-ных образов – наглядное свидетельство острой актуальности философской проблемы: что считать реальностью, Бытием. Могут ли философы уйти от этой проблемы, сказав, что это вопрос личного видения художника или политиков, формирующих общественное сознание? Мы в России привыкли отвергать и высмеивать партийное требование к творцам в искусстве и литературе создавать произведения в стиле социалистического реализма. Вполне можно понять возмущение художников и режиссеров, когда судьба их творений зависит от бюрократов, невежественных в вопросах искусства. И это оправдано философией, которая признает культуру народов их настоящим  Бытием. Но разве эта философия не признает не менее важной ценностью и частью Бытия народа  – ту идеологию, которую разделяет народ и которая служит главной опорой государства? Мы прекрасно знаем, что для многих выдающихся писателей и кинематографистов требование противопоста-вить образ героя, беззаветно верящего в торжество Идеи, лежало в основе их собственного внутреннего восприятия действительности. Значит, метод соцреализма вполне оправдан философски (и религиозно, если заменить термин социалистический на термин, скажем, христианский). Дело только в том, какими методами обеспечивается культурная политика в  обществе и какие люди  ее формируют. В СССР не хватало людей, достаточно мудрых, чтобы обновлять  Идеологию и, соответственно, чтобы формировать культурную политику.

Бытие: существование и жизнь.

Для создания расширенной категориальной базы, очевидно, надо более содержательно представить, в каком виде требуется ответ на основной вопрос философии. Чтобы служить базой для сопоставления и обсуждения  материальных и смысловых реальностей, конечно, нужна единая  всеобъемлющая  категория. Но этого не достаточно. Необходимо выявление структуры и иерархии  категориальной системы, соответствующих  многообразию  в  единстве  самих смысловых реальностей. Для сферы естественно-научных  высказываний и реальностей, как уже отмечалось, такой всеохватной категорией служит  материя. Можно установить иерархию реальности по признаку  «достоверное     – возможное (вероятное)». Возможное событие – это, конечно, тоже реальность. Но она тем «менее реальная», чем ниже вероятность такого события.

В сфере смыслов и ценностей  единую всеохватывающую категорию найти очень трудно. Самые пламенные идеи и духовные вершины, привлекающие  миллионы и миллиарды верящих и готовых следовать за учителями и вождями, постепенно теряют свою  силу и встречают яростных противников. Монотеисты верят в вечного Бога – Всеведущего и Всемогущего, ведущего мир ко всеобщему благу. – Но Его служители на земле искажают Его заповеди и используют веру в своих алчных и греховных интересах.

И появляются гуманисты:  религия – это для убогих и немощных, «Все в человеке, все для человека». Человек – это вершина развития Вселенной.

Вот восходит заря Коммунизма:

«Никто не даст нам избавления,

Добьемся мы освобождения

Своею собственной рукой»

Но когда коммунизм потерпел поражение, приходят сомнения и разочарование во всем гуманизме. Можно понять разочарованных:  «Кто же верит в это слабое, капризное, ненадежное, убогое существо    человека? В эту «плесень» на шарике, затерянном в бесконечном космическом пространстве? – Да все ли у этого «верящего» в порядке с психикой? Скорее всего, это симптомы  паранойи и мании величия».(нужна ссылка на автора – Это мои слова).

Наука ищет неизменные Законы природы, действующие всегда и везде. Но каждый раз убеждается, что каждый Закон действует только в области, ограниченной по времени и пространству и по другим параметрам. И вот она ищет их все дальше – в космосе и в микромире. Но что нам до них, и им до нас! Мы живем в мире неопределенности, риска и катастроф. И многие начинают исповедовать религию «Звезды, что сорвалась и падает»:

«Призрачно все в этом мире бушующем.

Есть только миг, - за него  и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим, –

Именно он называется Жизнь».

Мы проиллюстрировали разнообразие  ценностных и духовных установок, играющих важную историческую роль. А  какое многообразие мироощущений человека связано просто с различиями психологических типов! – Их описание можно прочитать в книгах Карла Юнга и его последователей.

В 2010 г. вышла книга А. Дугина о Хайдеггере[15], где он ставит Хайдеггера на самую высшую ступень, даже не только в истории философии, но в истории мысли. Действительно, Хайдеггер внес наверно наибольший конструктивный вклад как в прояснение основной проблемы, которую призвана решать философия, так и в подходы к ее решению.  Доказательством этого служат ссылки на его работы и использование введенных им понятий чуть ли не  каждым философом ХХ века. Моя оценка – не профессионала-философа, к тому же познакомившегося с работами Хайдеггера по существу  через книгу А. Дугина,  не многого стоит. Рискуя вызвать заслуженный упрек в недостаточном знании трудов этого крупнейшего  мыслителя, я все же решил дать свое упрощенное (а потому, возможно, вульгаризованное) понимание  обрисованной им фундаментальной задачи, которая стоит далеко не только перед философами, а фактически перед всем интеллектуальным сообществом. Эта задача вытекает из его критики философской, мировоззренческой основы всей западно-европейской цивилизации, которая стала одним из главных факторов, приведших эту цивилизацию к современному нигилизму и духовному вакууму. Хайдеггер  не считал, что он дал решение этой задачи, но он указал путь к ее решению. Этот путь проходит через поиск ответа не на вопросы, как сделать жизнь лучше, как служить Богу, а на вопросы: что такое жить, или быть? Кто или что такое Бог? Кто или что формирует мои желания, мою волю?  Направление работ Хайдеггера – возможно, наиболее адекватная на сегодня и исключительно актуальная попытка создать философскую базу для объединения или хотя бы взаимопонимания и сближения людей Науки и людей Веры, научного и религиозного  мировоззрений, а также и людей  разных мировых  конфессий.

Схематично концепцию Хайдеггера можно изложить следующим образом: то, по преимуществу, мыслительно-рассудочное овладение миром, которое было начато Платоном и Аристотелем и завершено Декартом и Ницше, стало  важнейшим фактором, заведшим всю  западно-европейскую цивилизацию в тупик духовного вакуума. (верна ли мысль? – На мой взгляд, верна.)

Чтобы избежать этого пути, и направить разум человека по пути  истины, Хайдеггер возвращается к философам-досократикам и ставит задачу выделения из всего  «сущего»  (т.е. всего что есть, – всей массы вещей, представлений, феноменов, смыслов) того, что философы называют сутью вещей, а религиозные люди – священным, сакральным. Это должно быть наделено статусом подлинного существования, Бытия. Для обозначения этого выделения, различения Хайдеггер использует два способа написания в немецком языке слова, обозначающего бытие: современное – Sein и устаревшее – Seyn.

Хайдеггер не дает строгого определения Seyn-бытия. Оно, как поэтический образ или откровение пророка, может быть дано только иными человеческими способами выражения – аналогиями, намеками, противопоставлениями, ассоциациями. Главное, что подчеркивает Хайдеггер в качестве отличия Бытия от всего существующего, – то, что Бытие воспринима-ется, осознается, как озарение, «подобно вспышке божественной молнии». Проявление Бытия не является гарантированным. В своем эссе «К чему поэты?»  Хайдеггер, опираясь на философские стихи Рильке и Гёльдерлина, фактически описывает Бытие как состояние пророческого и поэтического вдохновения. Когда речь идет о создании или поиске  надолго гарантированного, некой тверди  (как в заглавии настоящей статьи), – Хайдеггер мог бы это принять только как приход нового Начала, нового направления в философии и во всей истории.  Считать, что Бытие есть всегда как вечное и неизменное, значило бы лишать его творческой способности. Бытие проявляется, обнаруживает себя не в мире, но в войне (Хайдеггер принимает мудрость Гераклита: «Война – отец всех вещей. Все возникает через  вражду и взаимообразно»).

То что, выше в тексте было обозначено как важное, значимое, ценное, но что было определено только чисто мыслительно, рассудочно, как платоновские идеи, – это тоже попытка выделить «сущность, суть из сущего».  Так определенное Бытие Хайдеггер обозначает Sein. Но такое определение Бытия как некоего свойства, присущего всему сущему, «сущность сущего» – это именно тот путь, который привел западно-европейскую философию к нигилизму. Строго формально определить альтернативное (правильное) понятие Бытия, обозначенного Хайдеггером как Seyn, – невозможно. Можно только дать о нем косвенное понятие: «имеющий уши, да слышит».

Хайдеггер для выражения своих идей фактически создает свой специальный язык, конструируя новые слова из старых корней и придавая словам, имеющимся в немецком языке, новый смысл. Это стало одной из причин, определивших трудность для понимания его философии, особенно для неговорящих на немецком языке. Тем не менее многие его идеи были усвоены экзистенциалистами и оказали большое влияние не только на философов, но и на развитие всей культуры.

Я попытаюсь сделать понятным для современного российского читателя основное направление философии Хайдеггера (как я его понял) и, прежде всего, его категорию Бытия через понятие жизни. (Видимо, многое в философии Хайдеггера параллельно высказывалось  представителями так называемой философии жизни).  Мы не говорим, что человек существует, если он умер. Настоящая, подлинная жизнь не сводится к биологическим функциям организма. Если человек лишен страстных желаний, упорных стремлений, интереса к окружающим событиям, мы говорим: «Разве это жизнь? Это не жизнь, это только существование».

Наиболее наглядное отличие бытия от существования связано с идеей небытия, ничто. Многим нравится известное рассуждение, якобы устраняющее из человеческой жизни проблему смерти: «Пока есть я, смерти нет. А когда будет смерть, не будет меня». Подобная мысль присутствует уже у Парминида: бытие есть, небытия нет. Но это не больше, чем софизм. Смерть реально присутствует в нашей жизни, когда мы учитываем риск, опасность, в виде сознания ее неизбежности, смертности человека. Важнейшим элементом  Бытия Хайдеггера и всех философов-экзистенциалистов является Ничто – Nichts. Конечно, как Бытие не идентично биологической жизни, также и Ничто не идентично биологической (физической) смерти. Современная либеральная идеология, боящаяся возвращения массовых идеологий ХХ века, а также и накаленной религиозной духовности, стремится к утверждению, что физическая жизнь – это высшая ценность для человека. С этим не согласятся все те, для кого слова Родина, Вера отцов, или «Да здравствует Свобода», «Да здравствует Коммунизм», для кого эти символы – не пустой звук.

Бытие  М Хайдеггера можно рассматривать как расширенное понятие Жизни[16]. Полнотой жизни обладает человек, который поглощен великой любовью, или любимым делом и, конечно, духовно связан со своим сообществом – народом, людьми культуры или науки, живет его победами и поражениями, чувствует боль и радость человечества, как свою собственную, – это и есть настоящая Жизнь. Живое, обладающее бытием, – это не вечно неизменное,  независимое от иного бытия. Это то, что может быть утрачено, что связано с риском. По мнению некоторых протестантских теологов (напр., Карла Михельсона), смысл истории придает именно эсхатологическая вера в ее конец.

Если у жизни нет Смысла, нет духовной основы, то все движение вокруг – только суета, похожая на жизнь. А если это жизнь, то жизнь не моя. Она отчуждена от меня.  Человек, для которого нет ничего священного, сверхценного, что страшно потерять, чему не противостоит Ничто, – непричастен к бытию, в нем нет жизни. Так понимают бытие поэты, пророки, герои. Вспомним пастернаковское:

«И надо ни какою долькой

Не отрекаться от лица

И быть живым, живым – и только.

Живым и только, до конца».

Об этой же Жизни писал Маяковский:

«Потому что ненавижу всяческую мертвечину,

Потому что обожаю всяческую жизнь».

Духовные ценности, священные верования, которые дороже, чем физическая  жизнь, – это  главный источник жизни. Хайдеггер называет его другим Началом, Seyn-бытием. В современном русском языке самым близким к этому обобщенному понятию, наверно, надо считать слово духовность.

В европейской культуре, по сравнению с восточной, человек занимал всегда гораздо «более центральное» место – и не только после торжества гуманизма. Античные боги всегда антропоморфны. В исламском изобразительном искусстве человек и антропоморфные изображения запрещены. А на христианских иконах не только Христос и святые, но и сам Творец  и Вседержитель всегда пишется в виде вполне реалистичного конкретного старца. В китайской живописи веками доминирует пейзаж. Причем, если на картине и присутствует человек, то это небольшие фигурки, которые не сразу и отыщешь среди гор и деревьев. Христианство призывает к милосердию и любви к ближнему – человеку. Индусские традиции учат любви ко всему живому, ко всем живым существам.

Такое же выделение человека как центра внимания, как главного Субъекта, часто «по умолчанию», характерно и для философии. Возможность и необходимость сохранить в том или ином виде центральную роль человека во Вселенной, в сфере внимания и значимости – всегда остается важной проблемой. Без нее рушится Смысл жизни европейца. Богословие авраамических религий полностью осознает Единого Бога как вездесущего и всемогущего, пути Которого не исповедимы. Но ведь Он – в постоянном диалоге с человеком. Христианин любит Бога и Бог любит его. По слову немецкого мыслителя и мистика Ангелуса Силезиуса (XVII век): «Я знаю, что без меня Бог не может прожить мгновения, если я обращусь в ничто. Он должен по необходимости испустить дух»[17].

Гуманизм и научное мировоззрение фактически ставят Смысл жизни в зависимость от успехов человечества в научно-техническом развитии, от суммы знаний о космосе и о микромире, от вопроса: «Царь я или не царь (природы)?». Сейчас в духовном пространстве появился новый мощный вызов – присутствие рядом с нами представителей явно более высокоразвитой цивилизации – инопланетян или пришельцев из параллельных миров. Сможет ли справиться с этим вызовом наше научно-интеллектуальное сообщество, если не  «вспомнит» и не оживит, не осветит новым светом духовные богатства, «забытые» в музеях и библиотеках, и сохраненные в провинциальных религиозных общинах?

Человек не может быть «мерой всех вещей». Он лишь одна из мировых сущностей. Откуда берутся его прозрения и открытия, восхищение и ужас, что определяет его выбор вопросов и направления поисков?  Сказать, что их источник – сам человек, – значит, не решить проблему, а просто отбросить ее.

При крутых переменах в жизни общества или в личной судьбе, многие не могут справиться с трудностями, утрачивают смысл жизни, спиваются, или по другим причинам быстро гибнут. Устоять часто помогает укорененность в вере, в духовности. То же для народа или для иного сообщества.  Справиться с историческими вызовами и кризисами, обрести и не утерять жизненные Смыслы может только то сообщество, которое основано на духовных богатствах, накопленных человечеством. В первую очередь на опыте осознания роли и места человека во Вселенной –  во Вселенной, которой управляет не человек, а Бог. И роль человека – не центральная, но необходимая для мироздания. На уровне  человеческой истории это соответствует согласию жить в многополярном мире, принять, не отвергнуть  жизнь прекрасном мире многообразия Смыслов. 

Римский Папа Бенедикт ХVI признал возможность существования инопланетян, пришельцев как представителей более продвинутой цивилизации. Это никак не противоречит вере в Единого Бога – Творца и Вседержителя. Инопланетяне созданы Богом также как человек, также как ангелы и демоны.

Хайдеггер – не религиозный мыслитель в том смысле, что он не принадлежит ни к одному официальному вероучению. Однако главная цель, ради которой он работает, – дать новое направление истории, которое привело бы человечество от доминирования «плоского», чисто рассудочного, и расчетно-прагматичного  нигилизма – к «объемному» восприятию мира, устранило бы искусственно воздвигнутые им барьеры, закрывающие для него главный источник Жизни. Хайдеггер называет его другим Началом, Seyn – бытием. В современном русском языке наиболее близким к этому обобщенному понятию, наверно, надо считать слово духовность. Это то, что несет в себе Смысл.

Чтобы читатели и последователи не отождествляли этот источник с церковным христианским учением или с иной определенной религией, чтобы было понятно, что он охватывает все философские позиции и духовные движения, Хайдеггер говорит о божественном, о богах, но не о Едином Боге. Хотя по существу единый источник духовности, определяющий существование и развитие Бытия, идентичен Единому Богу монотеизма. Отличие заключается лишь в конкретных проявлениях Бога монотеистов для людей в форме судьбоносных Событий и в Откровениях пророков. Т. е. отличие хайдеггеровского Бытия от Единого Бога богословов не больше, чем различия монотеистических религий. Недаром протестантские теологи свидетельствуют, что хайдеггеровское учение о Бытии может служить фундаментом для построения систематической теологии. Известный российский исследователь философии Хайдеггера  Пиама Гайденко так суммирует мнение авторитетного протестантского теолога Генриха Отта: «Хайдеггеровское понимание мышления и языка по своему характеру не отличается от веры. Это позволяет преодолеть субъективизм “исторического существования”»[18].

Хайдеггер – сын своего века. Века, когда христианская церковь утеряла свой творческий дух. Смыслы перетекали от религиозной веры в новую, светскую духовность.  Церковь становится одним из социальных институтов. И как любой социальный институт, она защищает свою духовную основу от проникновения новых смыслов догматическим каноном. Это отчуждает христианское учение от пассионарных взлетов, основанных на иной, живой духовности. По Хайдеггеру, боги, священное, сакральное – это вовсе не обязательно сущности, объекты религиозного поклонения. Это скорее любые проявления Seyn–бытия, или духовности. Или разные имена другого Начала. Слово священное (Heilige) принадлежит к сфере поэзии, Seyn–бытие – к философии [4, с. 166].[19]

Философия Хайдеггера, его понимание Бытия – это, может быть, наиболее серьезная попытка построить мост, по которому современный интеллектуал, воспитанный на  атеистической культуре, может подойти к вере в Единого Бога. Попытка сделать понятным и актуальным для него Смысл божественных Откровений.

Конечно, труды Хайдеггера сами по себе не могут привести мир к другому Началу – к возникновению новой духовности, объединяющей верующих и атеистов. Сам Хайдеггер понимает это лучше других.  Движение духовной истории не в руках человечества (тем более – одного человека или нескольких философов). Хайдеггер считал Ф. Ницше последним философом западноевропейской философии, который стремился преодолеть западноевропейскую метафизику. Приводя возглас Ницше «Бог умер», Хайдеггер добавляет: «уже полночь, а может быть, все еще нет». В интервью, опубликованном после его смерти, Хайдеггер говорит: «Видимо, теперь нас может спасти только Бог»[20].

Целью нашего краткого обзора движения философской мысли было показать, как философы пытаются устранить ограниченность и излишний ригоризм научного мировоззрения и снять, преодолеть необоснованный разрыв между познанием мира материального и мира духовного[21]. Преодоление этого разрыва имеет не только познавательное, но и социально-политическое значение. Важной задачей остается поиск объединяющей духовности –
важного фактора на пути устранения угрозы самоуничтожения человечества в межидеологических и межрелигиозных конфликтах.

Носители идей монотеистических религий и восточных религиозно-этических учений и, созданной в их рамках, интеллектуально-мистической и художественно-эстетической духовности по существу давно «научились» интерпретировать свои «мифологические» основания так, чтобы со всей серьезностью признавать научные результаты и переводить разногласия в регистр плодотворного диалога с наукой. Ученые – культурологи, создатели космогонических и физических теорий, исследователи аномальных явлений со своей стороны также расширяют основу для такого диалога.

Важная роль в создании объединяющей идеологии несомненно должна принадлежать  философии. Центральную проблему, основной вопрос, который по-разному ставят и решают философы, можно определить как стремление  выделить из общей массы существующего, сущего то, что составляет Жизнь, Бытие, высокий Смысл. Отделить ценное, важное, священное – от не имеющего значения, безразличного или даже враждебного Жизни и Бытию, несущего смерть и хаос. Дать язык для различения конструктивного, созидательного, творческого начала и начала разрушительного, лишающего жизни и смысла.

 

 

 



[1] Гундаров И.А. Пробуждение: пути преодоления демографической катастрофы в России. – М., ЦТ «Беловодье», 2001. С. 63

[2] Волконский В.А. Возникновение многополярного мира: поворот идеологической оси. – М., МАОН, ЦЭМИ  РАН, 2010.

[3] Волконский В.А. Смысл жизни и история. – Москва-Казань, Алтай-ТАУ, 2008. С. 146-149.

[4] А во всей  остальной Вселенной может? Там вроде нет принципиальных препятствий для познания, овладения все большим количеством процессов – постепенно, со временем. А может быть, и это неверно? Если Бог – «всеведущий и всемогущий», Его же промыслы и провидения  неисповедимы.  А может быть, и природные объекты обладают душой, непостижимой для человека?

[5] Философы ставят вопрос о различении естественного и искусственного (Степин В.С. Саморазвивающиеся системы и философия синергетики. – «Экономические стратегии», 2009, № 7). Степень различения – это возможность предсказания и воздействия.

[6] Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: новый диалог человека с природой. – М., Прогресс, 1986.

[7] Prigogine I. La fin des certitudes. -    Paris, Odile Jacob, 1996.

[8] Валлерстайн И.  Конец  знакомого мира: социология ХХI века. – М., Логос, 2004. С. 333.

[9] Андрей Пелипенко и другие культурологи называют преобладание последовательно-логической мыслительной практики освоения мира, доминирующее значение Слова (Логоса) и Книги у народов Западной цивилизации и авраамических религий – логоцентическим типом культуры и связывают его с преобладанием левополушарного типа психики.

[10] Речь идет о западноевропейской философии.

[11] Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. – В кн. Шопенгауэр А. Собрание сочинений. М., Престиж Бук. 2011. С. 96.

[12] Там же. С. 97.

[13] Шопенгауэр А. Мир как воля и представление. – В кн. Шопенгауэр А. Собрание сочинений. М., Престиж Бук. 2011. С. 112.

[14] Prigogine I. La fin des certitudes. -    Paris, Odile Jacob, 1996. С. 83, 177.

[15] Дугин А.Г. Мартин Хайдеггер: философия другого Начала. – М., Академический Проект; Фонд «Мир». 2010.

[16] Такое сближение категорий Хайдеггера с Альбертом Швейцером, с его «благоговением перед жизнью» мне представляется допустимым (несмотря на очевидное различие их ценностной ориентации) как способ сделать понятными усилия философов для современного образованного человека – не философа, как прием популяризации.

[17] Аверинцев С.С. София-Логос. Словарь. – К.: ДУХ/ ЛIТЕРА, 2006. Ангелус Силезиус. Стр. 46.

[18] Гайденко П.П. От исторической герменевтики к «герменевтике бытия». Критический анализ эволюции М. Хайдеггера. – «Вопросы философии», 1987, №10. С. 133.

[19] Дугин А. Г. Мартин Хайдеггер: философия другого Начала. – М., Академический Проект; Фонд «Мир». 2010.

[20] Дугин А.Г. Мартин Хайдеггер: философия другого Начала. – М., Академический Проект; Фонд «Мир». 2010. С. 90, 128.

[21] Наука – философия – религия: в поисках общего знаменателя. - М., Ин-т философии РАН, 2003.