spacer.png, 0 kB
spacer.png, 0 kB
Главная arrow Монографии arrow Волконский В.А.Драма духовной истории.2002
Волконский В.А.Драма духовной истории.2002 | Печать |
Волконский В.А. Драма духовной истории: внеэкономические основания экономического кризиса. М.,Наука, 2002.

 

 

 

 

                                                              Волконский В. А.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ДРАМА ДУХОВНОЙ ИСТОРИИ:

 ВНЕЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОГО КРИЗИСА

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Москва, «Наука», 2002.


Оглавление

Предисловие

Раздел 1. Тенденции мирового кризиса

1.1. Проблема единства человечества......................................8

1.2. Государства и финансовые элиты.....................................14

1.3. Значение духовности................................................26

1.4. Бог - человек - общество...........................................37

Раздел 2. Психологические типы и устройство общества

2.1. Психологические типы и примеры их роли в общественных процессах....45

2.2. Некоторые социально-психологические черты русского характера.......51

2.3. Психологические типы и критерий прогресса в устройстве общества....55

2.4. Либералы и государственники в западной цивилизации.................62

2.5. Консерваторы и прогрессисты........................................70

 

Раздел 3. Великие духовные разломы

3.1. Вызов западной цивилизации.........................................74

3.2. Запад и православие................................................82

3.3. Можно ли сопротивляться прогрессу? И нужно ли? ....................91

3.4. Нужен ли миру социализм? ..........................................97

3.5. Социализм и либерализм............................................111

3.6. Социализм и теория цивилизаций....................................119

3.7. Мобилизационная модель индустриализации СССР: можно ли было этого избежать? .............................................................130

 

Раздел 4. Экономические основания многополярного мира

4.1. Мировая экономика: диспаритеты цен  и доходов.....................145

4.2. Два течения, две парадигмы в экономической теории и практике......164

4.3. Исторический опыт реализации "альтернативной парадигмы" в ХХ веке.175

4.4. Конкуренция и сотрудничество......................................188

4.5. Периферийный капитализм и пробужденная Азия.......................200

4.6. Россия стала страной периферийного капитализма....................220

Раздел 5. Проблемы преодоления российского раскола

5.1. О родстве социализма и христианства...............................244

5.2. Что мешает сближению православия и социализма? ...................248

 


Предисловие

Переживает ли человечество глубокий кризис, или это не кризис, а набор очередных "болезней роста", которые постоянно сопутствуют Прогрессу, Истории? На этот вопрос разные люди бу­дут отвечать по-разному. По моему убеждению, наряду с достиже­нием все более впечатляющих высот в технологии и культуре че­ловечество теряет великие духовные богатства, накопленные в прошлые века и тысячелетия.

Хотя история и устройство общества в России обладает большим своеобразием по сравнению с развитием европейской ци­вилизации, развитие и экспансия которой несколько последних столетий определяло главные черты мировой истории, катастрофа Советского государства и экономики в 90-е годы выявила, причем в особенно наглядной форме все основные характерные тенденции мирового кризиса.

Массы людей теряют жизненную перспективу, деградируют, становятся на путь теневой и деструктивной активности. Для оз­доровления общества, появления веры в возможность совместных действий и быстрого возрождения страны, необходима идеология, отвечающая как социально-экономической и политической реаль­ности, так и реальностям внутренним, духовным, смысловым.

Важнейшей проблемой становится увеличивающийся разрыв между активным лидирующим меньшинством (элитой) и остальным населением планеты, которое не может или не хочет участвовать в ускоряющейся гонке технологического и экономического сорев­нования. Под вопрос поставлено единство человечества. Точнее, процессы информационного и технологического объединения сопро­вождаются углублением духовных, идеологических, политических расколов. Экономический прогресс в последние десятилетия уве­личивал только благосостояние и возможности богатых и тоже ра­ботал на углубление разрывов.

Задача обеспечения единства мира стоит перед всеми субъ­ектами, действующими в истории. Сейчас можно говорить о двух проектах объединения. Проект "Глобализация" на первое место ставит финансово-информационные проблемы и факторы объединения. Альтернативный проект - "Многополярный мир" пока не офор­мился ни организационно, ни даже идеологически. Цель настоящей книги - прояснение проблем, вызывающих необходимость формиро­вания такой альтернативной идеологии.

Одна из главных составных частей идеологии глобализма - либерализм. Предтечей и важным компонентом альтернативной иде­ологии является социалистическая (или коммунистическая) идео­логия. С середины XIX века основой идеологии социализма был марксизм - серьезный научный и идеологический синтез, совер­шенный К.Марксом и его последователями. С тех пор ситуация в мире резко изменилась. Перед интеллигенцией России (да и всего мира) стоит задача формирования новой альтернативной идеоло­гии, учитывающей как изменения в мире, так и важнейшие дости­жения науки и философии, за прошедший период.

Каждая новая эпоха в жизни человечества сопровождается созданием нового представления о человеке и обществе, точнее, внесением нового фактора в фундамент мировоззрения. В основе европейского Просвещения XVIII в., ознаменовавшего создание капиталистического уклада, лежало представление о человеке как о "tabula rasa", чистом листе, на котором в процессе воспита­ния записываются те или иные знания и программы логического рационального анализа и оценки, что соответствует объективной реальности (т.е. что истинно!), а что нет, что полезно, а что вредно. Накопление знаний (исходной информации), надежности аналитических программ (ума) и как результат - материального богатства ("добра наживать") - это и есть Прогресс. Люди в принципе одинаковы, - поэтому всякие сословные привилегии несправедливы и неэффективны. Да здравствуют равенство и бур­жуазные права и свободы!

Но скоро выяснилось, что равенства (не только в уровне потребления, но и равенства возможностей!) даже при полном соблюдении гражданских прав и свобод не получается. Оказалось, что капитализм имеет и еще много негативных сторон. Тогда воз­никло социалистическое (или коммунистическое) учение, которое не меняя представления о человеке, поставило в центр мировозз­рения проблему совершенствования социально-экономического устройства, чтобы в реальности, а не только номинально, деклара­тивно, осуществить лозунги равного доступа всех к благам циви­лизации, к участию в победном историческом движении челове­чества, т.е. лозунги демократии. Марксизм создал материалисти­ческое представление об истории, согласно которому главной движущей силой развития общества служит развитие производи­тельных сил (материального производства) и производственных отношений, т.е. экономики.

Основными факторами, определяющими жизнь людей, Маркс считал классовую структуру общества и ее изменения, которые он назвал сменой формаций. Этот процесс по Марксу и составляет содержание истории. ХХ век показал, что в наше время социаль­но-экономическое устройство общества стало меняться настолько быстро, что описывающие его теории, модели человеческой исто­рии и базирующиеся на них идеологии требуют постоянного перес­мотра и обновления. После поражения, которое потерпела социа­листическая система в СССР, все более очевидной становится потребность в идеологии, отвечающей на наиболее горячие поли­тические и экономические проблемы современности и в то же вре­мя базирующейся не только на истории изменения социально-эко­номического устройства, но и на гораздо более стабильных фак­торах жизни человечества. 1)

Одной из концепций, описывающих такие факторы, является теория развития, взаимодействия и гибели цивилизаций (Н.Данилевский, А.Тойнби, Л.Гумилев), о которой уже говорилось выше. В рамках традиционной марксистской методологии не удается дать удовлетворительное объяснение феномену Сталина [2, с. 66-72]. Очевидно, правильное понимание и оценка невозможны без расс-

--------------------

1) Одним из первых, кто еще до катастрофы ельцинско-гайдаровской "реформы" в 1990 г. предсказал все ее основные ка­тастрофические последствия и указал на необходимость коренного обновления коммунистической идеологии для спасения страны, был

С.Э.Кургинян [1].

В предисловии ссылки по списку литературы к разделу 1.

 

мотрения его в рамках межцивилизационного конфликта. Представ­ляется, что одной из главных составных частей современной по­литэкономии, развитой на основе марксизма, наряду с ленинской теорией монополистического капитализма должен стать анализ пе­риферийной экономики (см., напр., [3]).

Другое теоретическое продвижение связано с отходом от ма­териализма и экономизма в истории, с прояснением роли духов­ных, психологических, вообще "идеальных" факторов ("Протес­тантская этика" М.Вебера, архетипы К.Юнга, работы Э.Фромма,

Г.Маркузе, структуалистов). Мир с нетерпением ждет новых ду­ховных прорывов или обновления старых идеологий. Новый науч­ный, философский, идеологический синтез должен, по крайней ме­ре, охватить, вобрать в себя эти открытые в ХХ столетии конти­ненты знаний.

Постулат исторического материализма, что господствующие общественные идеи и верования есть часть надстройки, что их изменение определяется развитием производительных сил и об­щественных отношений, является функцией от экономических инте­ресов, - этот постулат позволяет выявить важный фактор, несом­ненно воздействующий на процесс развития и смены религиозных, идеологических и т.д. установок общества. Но он явно недоста­точен для серьезного объяснения исторического процесса, и ХХ век показал это с полной наглядностью. Можно ли выявить некое единое направление развития, совершенствования общества, если прибавляется, накапливается не только материальное богатство и благосостояние?

Хотя и не решением этой проблемы, но важным и необходимым шагом к ее решению стали эпохальные открытия в психологии. Мне представляется, что на первое место здесь следует поставить теорию психологических типов. Необходимо посмотреть на историю через призму этой теории. Хотя главный вклад в нее вписали, видимо, специалисты по медицинской психологии, однако в наибо­лее заметных ее работах, всегда имелось в виду ее значение для истории и историософии. Эта теория развивалась в основном при­менительно к психологии отдельного человека, но имеет несом­ненно прямое отношение к проблеме "души народов" (Н.Бердяев). Недавно опубликована книга К.Касьяновой [4], где дан глубокий социально-психологический анализ различий доминирующего психо­логического типа (устойчивых черт психики, имеющих как психо-физиологический, так и культурно-исторический характер) в русской и американской культурах. Анализ базируется на сопос­тавлении результатов тестирования достаточно многочисленных выборок, проведенных по одинаковой методике среди американцев и советских граждан.

Тематике, связанной с психологическими типами, в книге посвящен специальный раздел. Однако причиной этого является вовсе не желание придать этой тематике значение некоего глав­ного теоретического фундамента, а только малое внимание к ней нашей интеллектуальной общественности.

Надо сказать, что наиболее влиятельные современные соци­ально-политические и экономические теории - как либеральные, так и марксистские - отдают приоритет "однолинейной" схеме ми­рового развития (концепция перехода от традиционного общества к цивилизации - у либералов, концепция последовательной смены социально-экономических формаций - в марксизме). Вопрос о сте­пени влияния цивилизационных различий на такие, поддающиеся более или менее надежному измерению исторические результаты, как объем производства, темпы экономического роста, технологи­ческий уровень, в долгосрочном плане безусловно нельзя считать решенным. В разделе 4 приводятся данные, свидетельствующие, что устройство в разных группах стран, обеспечивающее устойчи­вое экономическое развитие, коренным образом различается имен­но в зависимости от цивилизационной основы.

В связи с нынешней российской смутой и духовным разбродом возобновились попытки сблизить мировоззренческие и поведенчес­кие установки, системы ценностей, способы познания верующих, религиозных людей и атеистов, устранить барьеры, мешающие им объединяться и реализовывать их общие цели. Резко обострился интерес к тому в значительной мере оригинальному философскому направлению, которое связано со славянофилами, Вл.Соловьевым,

С.Булгаковым, Н.Бердяевым и др. Хотя их произведения кажутся слишком абстрактными и оторванными от конкретных и практически

ориентированных проблем сегодняшнего дня, как ни странно, их мысли и взгляды оказываются часто вполне актуальными и отнюдь не "перекрытыми" последующим развитием философской и историо­софской мысли.

Моей целью при написании настоящей работы была попытка очертить, насколько позволяют мои силы и знания, наиболее ост­рые и важные мировоззренческие проблемы, используя перечислен­ные выше достижения отечественной и зарубежной мысли. 1)

----------------------

1) Первые шаги в этом направлении были предприняты в [5], [6], [7]. Когда работа над книгой подходила к концу, в печати появились лекции И.Р.Шафаревича [8], в которых высказаны мно­гие из мыслей, развиваемых в настоящей книге. Хотя по ряду важнейших проблем, в частности, в оценке социализма, мы исхо­дим из противоположных позиций, я с радостью констатировал, что по еще большему числу вопросов я пришел к тем же выводам, что и он.


Раздел 1.

Тенденции мирового кризиса.

1.1. Проблема единства человечества.

В последние два-три десятилетия нет недостатка в указани­ях на кризисные процессы в экономике, политической системе ми­ра, культуре, духовном состоянии человечества. Эти тенденции фиксируются вполне надежными показателями, такими как неуклон­ное снижение темпов роста мировой экономики, тенденция к дроб­лению государственных образований, расширение влияния не конт­ролируемых ими сил и организаций (ТНК и международные финансо­вые группы), активизация террористических и мафиозных сооб­ществ со своими охранными, информационными и аналитическими структурами, сокращение продвижений в фундаментальных науках и т.д. Так мировой ВВП в 60-е годы рос в среднем на 5% в год, в 70-е - на 3,6, в 80-е - на 2,8, в первой половине 90-х - на 2% в год [9, с. 9].

Возможно, наиболее впечатляющее явление современности - быстрое увеличение разрыва между самыми бедными и самыми бога­тыми. Согласно расчетам экспертов ООН, в 1960 г. на долю 20% самых бедных жителей земли (нижний квинтиль) приходилось 2,3% мирового ВВП, а на долю 20% самых богатых (верхний квинтиль) - 70%. В 1991 г. соответствующие показатели составляли 1,4 и 84,7% [10, 1990, с. 18-33; 1991, с. 23-24, 125, 153, 161; 1994, с. 2, 35, 50, 63]. Иными словами, отношение доходов 20% наиболее богатых и 20% беднейших в 1960 г. составляло 30:1, и в 1991 г. - 60:1. К концу 90-х годов оно повысилось уже до 74:1. Увеличивающийся разрыв в экономическом положении богато­го меньшинства и бедного большинства становится все более ост­рой проблемой - проблемой сохранения единства человеческого рода. Наиболее драматичными аспектами противостояния бедного большинства и богатого меньшинства стало катастрофическое по­ложение в ряде стран третьего мира и увеличивающиеся разрывы в доходах, эффективности производства, возможностях самореализа­ции между клубом развитых стран и остальным человечеством. Ко­лоссальный технический прогресс ничем не помог двум третям че­ловечества которые живут в нищете, 15% из них голодают. Факти­чески между "хозяевами жизни и "отверженными" воздвигнута сте­на, не менее глухая, чем сословные и статусные перегородки в докапиталистические времена, только теперь - с помощью эконо­мических, технологических, информационных механизмов.

Надо сказать, что чрезвычайно большой разрыв в уровне до­ходов и личного имущества характеризует соотношения межстрано­вые. Высокая дифференциация доходов между группами семей внут­ри одной страны - это удел стран третьего мира, точнее перифе­рийного капитализма (см. п. 4.5). В первые послевоенные деся­тилетия для стран первого мира, прежде всего для Европы и Япо­нии, а также бывшего второго мира (СССР и другие социалисти­ческие страны) была характерна очень малая дифференциация. США в этом смысле занимали и сейчас занимают промежуточную позицию между развитыми и периферийными странами. Однако за последние тридцать лет про­цесс увеличения разрыва между богатыми и бедными пошел и в странах Запада. В США с 1968 г. начало возрастать неравенство как в обществе в целом, так и во всех промышленных, профессио­нальных, образовательных, демографических группах и между группами [9, с. 31]. За 20 лет с 1973 по 1993 г. реальный ВВП вырос на 33%. Однако реальная почасовая заработная плата для рядовых работников (не командующих другими) упала на 14%, а реальная недельная зарплата - на 19%. К концу 1994 г. реальные заработки вернулись к уровню конца 50-х годов. Подсчитано, что в течение 80-х годов весь прирост заработков у мужчин достался верхним 20% рабочей силы. Причем 64% этого прироста пришлось на долю верхнего 1%. Если рассмотреть вместо заработков дохо­ды, то оказывается, что верхний 1% получил еще больше - 90% всего увеличения доходов. По выражению американского экономис­та Роберта Франка, возникает общество, где "все достается по­бедителю".

В Европе социальное законодательство делает увольнение работников почти невозможным делом. Вследствие этого и влия- тельного рабочего движения заработная плата  и  дополнительные льготы работающих росли.  Зато рос и процент безработных. Если в 50-60-е годы он был вдвое ниже,  чем в США,  то в 90-е  стал вдвое выше (в 1995 г. 10,8% против 5,4%), быстро растет тене­вая занятость, усилился отток капитала (за 30 лет не увеличи­лось число рабочих мест).

Доминирующим процессом последних десятилетий многие назо­вут глобализацию. Это экономическое, информационное, техноло­гическое объединение мира. Однако плоды этого процесса объединения, по крайней мере, экономические, видимо, получают далеко не все, а лишь заведомое меньшинство человечества – прежде всего, это "золотой миллиард". В то время как доходы остальных практически не увеличиваются.

 Похоже, что в движении челове­чества "к счастью и благополучию" передовые отряды (элита) продолжают скакать вперед, не обращая внимания на то, что бо­лее слабые и хуже экипированные части обоза (массы) остались далеко позади.

Огромный разрыв в доходах между странами периферийного капитализма и экономическими центрами определяется в значи­тельной мере тем, что разработка большинства новых товаров и принципиально новых технологий происходит в экономически раз­витых странах. А именно на новые товары цены повышаются го­раздо быстрее, чем на остальные, и развитые страны получают "цивилизационную ренту". Ценовые и производственные пропорции в мире меняются так, что добавленная стоимость на одного рабо­тающего в отраслях высоких технологий быстро растет, а в ос­тальных снижается. Эти пропорции и углубляющиеся разрывы лишь частично объясняются неоклассическими теориями конкурентных преимуществ (различиями в умении рационально хозяйствовать, в способностях и трудолюбии работников, различиями в природных условиях). Первостепенную роль в создании и поддержании миро­вого порядка играют политические и монополистические факторы. Многие периферийные страны попали в порочный круг "бедность - неэффективность" и, пользуясь модным термином, в институцио­нальную ловушку, которая консервирует сложившийся порядок (см. п.4.1.). Анализ даже чисто экономических факторов свидетельствует,  что только рыночные силы не  могут  разорвать  порочный круг  и  вывести эти страны "на траекторию устойчивого роста". Это в состоянии сделать только сильное государство, способное обеспечить достаточный уровень единства, стабильности, доверия народа и элиты.

Еще более угрожающее положение, чем в сфере экономичес­кой, складывается в отношениях между властной элитой мира и безвластными (и как правило, безгласным) большинством.

Изменения в соотношении сил и влияния между элитой и массой - большинством народа  или теми или иными  широкими слоями населения - происходят на протяжении всей истории челове­чества. По разным причинам в некоторые периоды элита вынуждена учитывать мнение массы, и это ограничивает ее действия, в дру­гие периоды элита может действовать, практически не заботясь об общественном мнении, и жизнь общества определяется в основ­ном процессами, происходящими в элитных кругах. Эти различия можно сопоставить с изменениями в возможностях военных сил. В определенные периоды складываются условия, при которых средс­тва защиты (например, мощные замки средневековых баронов) ока­зываются, достаточно эффективными против имеющихся средств на­падения. Потом (в результате появления новой военной техники или, скажем, изменения целей, которые должны достигаться воен­ными средствами) заведомо более эффективными оказываются средства нападения.

С конца ХХ века мы переживаем период, когда очень узкий слой финансовой и политической элиты обладает такими огромными возможностями влияния на мировые процессы, каких не имели ни­какие прежние олигархи.

 Влияние этого круга суперэлиты опирается как на науч­но-технические достижения (манипулирование общественным мнени­ем с помощью СМИ, средства подслушивания и наблюдения, фотог­рафирование со спутников, новейшие виды оружия), так и на раз­работку политических, информационных и психологических техно­логий, мощные аналитические центры и т.д. Все эти средства, находящиеся в руках финансовых олигархов или высших бюрокра­тов, приводят к таким возможностям манипулирования сознанием народа, что теряет силу главная предпосылка, на которую опара- естся демократическая вера: "Глас народа - глас Божий". Возможности принимать решения, определяющие судьбы огромных масс людей,  - возможности,  сосредоточенные в руках очень узкого круга лиц, часто действующих в условиях анонимности или даже  сугубой  секретности,  создают ситуацию неустойчивости и непредсказуемости в мире.  Такая ситуация в новое время  стала создаваться  за  счет  сочетания технических успехов в области коммуникации с ростом концентрации производства  и  укрупнения хозяйственных структур. В.И.Ленин был одним из первых, кто по­нял, что в этих новых условиях относительно небольшая группа единомышленников может резко изменить ситуацию в стране (и да­же в мире), использовав потенциал усиления централизации госу­дарственного аппарата (или идеологической поддержке со стороны масс). С тех пор радикально расширился набор инструментов по­литического, социального и идеологического воздействия со сто­роны малых групп, причем, для использования этих инструментов не обязательно (хотя и желательно) иметь в руках государствен­ную машину. Б.А.Березовскому приписывают афористическую форму­лировку принципа, широко используемого сейчас в России в про­цессах приватизации и передела собственности: "Зачем покупать завод? - Дешевле купить директора." По сути этот принцип сис­тематически используется сильными странами для изменения эко­номической, информационной и пр. политики, внешнеэкономической ориентации и т.д. более слабых стран. Вплоть до изменения общей гео­политической ориентации страны, путем привлечения разными средствами узкого круга политической и культурной элиты (см. п. 4.5. о ситуации в странах периферийного капитализма).

По поводу возможностей нанесения таких ударов современной цивилизации со стороны малых, но влиятельных групп, каким был теракт 11 сентября 2001 г., А.И.Неклесса вспомнил очень точно сказку про курочку Рябу: "мышка бежала, хвостиком махнула, - золотое яичко упало и разбилось [11, с. 31].

В 1956 г. Карделю, главному идеологу титовской Югос­лавии (это коммунист, но в то же время серьезный критик со­ветской системы) в честь восстановления дружественных отношений с Югославией было разрешено опубликовать статью в советс­ком журнале "Коммунист". Он там писал о неустойчивости, нена­дежности сложившейся сверхцентрализованной системе социалисти­ческой экономики, сопоставляя ее с системой капиталистической. Допустим, что во время войны будет уничтожен Нью-Йорк или сто­лица какого-нибудь капиталистического государства, экономика страны мало пострадает, потому что экономическая жизнь каждой фирмы мало зависит от центра, связи устанавливаются самими хо­зяйствующими субъектами. А если будет разрушен центр социалис­тической экономики, то встанут все предприятия. Скорее всего, тогда он был прав. Однако теперь ситуация существенно измени­лась. Дело, конечно, не в том, что все связи между фирмами стали опосредоваться неким центром. Но финансовое неравновесие достигло опасных размеров. Когда говорят об опасных для эконо­мики страны размерах государственного долга, мы думаем, что речь идет о Бразилии, Аргентине, Мексике, вообще о странах третьего мира. На самом деле их долги в расчете на тысячу дол­ларов ВВП не идут в сравнение с США, которая является страной с одним из самых больших в мире размеров как суммарной, так и государственной задолженности. 1) В 1997 г. суммарный долг всех секторов экономики США составлял 25 триллионов долларов, сейчас, согласно официальному сообщению Федеральной резервной системы, 30 триллионов. Это более чем втрое превосходит ВВП. Государственный долг составляет 5,8 трлн., т.е. около 60%. Для сравнения заметим, что к началу тяжелого финансового кри­зиса в Аргентине 2001 г. ее государственный долг составлял менее 40% ВВП. Госдолг России сейчас составляет 60% от ВВП (в обоих случаях ВВП рассчитаны по текущему обменному курсу, если рассчитывать по паритету покупательной способности, то госдолг

--------------

1) Чтобы этот факт, наводящий на политические размышле­ния, не бросался в глаза, в официально публикуемых ежегодных отчетах Всемирного банка [12], [13] в таблицах государственно­го долга данные о США не приводятся.

России составит около 20% ВВП).Почему кредиторы Америки десятки лет не требуют от США возврата долга и даже продолжают их кредитовать (дефицит пла­тежного баланса США составляет по 100 и более миллиардов дол­ларов ежегодно)? Очевидно, это положение держится на доверии к политической и экономической силе США.  Однако если по тем или иным причинам  это доверие будет поколеблено,  то требования к США могут приобрести обвальный характер. По оценкам специалис­тов, такой кризис вызвал бы хаос во всей мировой экономике и был бы не менее разрушительным, чем начало Великой Депрессии в 1929 г.


1.2. Государства и финансовые элиты.

Финансовая элита и государство. Характерной чертой последнего столетия является все более полная эмансипация крупнейших финансовых групп и транснацио­нальных корпораций от контроля национальных государств, боль­шинство из которых оказываются значительно беднее их и к тому же заинтересованы в удержании на своей территории богатых фирм и банков, которые в любой момент могут перебазироваться в дру­гую страну. Еще в начале ХХ века Р.Гильфердинг и В.Ленин конс­татировали, что концентрация капитала и рост монополистичес­ких, прежде всего финансовых групп, становится фактором, опре­деляющим все главные экономические, политические и даже геопо­литические процессы на планете. В период развития национально­го капитализма (особенно его производственных форм) крупная буржуазия была частью национальной элиты, связанной с ней и с государственной бюрократией массой социальных, культурных и прочих двусторонних зависимостей (сращивание капитала с госу­дарственным аппаратом). С формированием наднациональных, гло­бальных финансовых и экономических сетей, несмотря на развитие демократических механизмов, антимонопольного законодательства и т.д., наднациональные группы и корпорации фактически стали недосягаемы для контроля со стороны государств и национальных элит. Такое высвобождение из-под контроля вовсе не обязательно приводит к росту числа преступлений законодательно установлен­ных границ. Хорошее знание законов (не только своей страны, но и других стран), использование высококвалифицированный юрис­тов, финансистов и т.д. обычно позволяет обнаружить те или иные "дыры" и двусмысленные формулировки в законах, чтобы ми­нимизировать уплачиваемые налоги, скрывать доходы, бесконт­рольно переводить капиталы за рубеж, использовать доходы для финансирования политических, а часто и террористических орга­низаций, не рискуя понести серьезное наказание.

Таким образом, по сравнению с периодом борьбы европейско­го третьего сословия с государством за новый, капиталистичес­кий строй жизни положение в обществе изменилось на 180 градусов. Тогда буржуазия была частью народа и выразителем его интересов, а феодальные монархии Европы, связанные родственными узами, представляли "мировое сообщество", определяющее основные черты и принципы мирового порядка.

Государства в настоящее время - лишь один из видов орга­низаций, действующих в социально-экономической сфере, далеко не всегда способный противостоять финансовой олигархии, транс­национальным корпорациям, мощным нарко-картелям или сепара­тистским террористическим организациям. Однако государство - это особый вид организации в обществе. И его особенность не в том, что оно сильнее других организаций, а в том, что - это единственная из организаций, которая призвана отражать интере­сы населения, интересы развития общества как целого.

Лозунг свободы от государства и пафос антиимпериалисти­ческой борьбы были популярны и в XIX, и в XX веках постольку, поскольку государство (в первую очередь, центральная власть империи) отрывается от нужд населения (особенно провинций), от интересов производителей, удовлетворяющих эти нужды. К концу ХХ века это же можно сказать о складывающемся транснациональ­ном финансовом сообществе. Как региональные администрации обычно теснее связаны с населением территории и больше выража­ют интересы развития хозяйства, чем Центр, так же государства (вместе с национальной - не компрадорской  буржуазией) иногда начинают играть роль главных выразителей интересов большинства населения и защитников развития производства от давления миро­вых финансовых корпораций. Там, где государство не было доста­точно сильно, чтобы служить противовесом экономическому и по­литическому давлению транснациональных корпораций, их деятель­ность приводила к тяжелым социальным последствиям.

Примером может служить господство "Юнайтед фрут" и других транснациональных корпораций в сельском хозяйстве Чили. Дея­тельность компании обеспечила выдвижение Чили в число ведущих экспортеров мира по фруктам. Но выгоды от этого достались от­нюдь не чилийскому крестьянству. Подавляющую его массу это привело к пауперизации (о чем предпочитают умалчивать российс­кие сторонники капитализма, восхваляя успех Пиночета). До прихода ТНК 450 тысяч земледельцев имели собственные земельные участки и вели крестьянское хозяйство. При правительстве С.Альенде были созданы сельскохозяйственные кооперативы, в ко­торые входили 300 тысяч крестьян. При Пиночете их разрушили. Теперь только 50 тысяч хозяйств, непосредственно связанных с компанией, владеют собственной землей, скупленной на аукционах у кооперативов, и ведут фермерское хозяйство. Часть этих зе­мель перешла в собственность компаний через подставных лиц, а бывшие собственники пополнили армию безработных. Похожее поло­жение и в других странах Латинской Америки, там, где государс­тво уходит от наиболее тяжелых проблем сельского хозяйства и по мнению ряда экономистов, выполняет волю транснациональных корпораций.

Большинство исследователей отмечают рост теневой экономи­ки, а внутри теневого сектора - доли организованной преступ­ности (криминал, связанный с государственными структурами). расширение теневой и криминальной активности несомненно связа­но с неуклонным ростом удельного веса в экономике финансо­во-посреднического сектора как в численности занятых, так и особенно в общем объеме доходов. Финансово-посредническая дея­тельность представляет гораздо большие трудности для контроля со стороны государства, кредиторов и трудовых коллективов по сравнению с производством товаров. Недаром деньги, "золотой телец", в всех сакральных системах служат одним из главных символов зла. По сравнению с материальными видами имущества, это такая субстанция богатства и власти,  которую проще  всего утаивать от общества, от ближнего, от партнеров, ...

Согласно оценкам Уоллиса и Норта [14],  трансакционные издержки при продвижении товара на рынке США (затраты на бан­ковские и финансовые услуги, страхование, оптовую и розничную торговлю или, с точки зрения профессий работников, на оплату юристов, бухгалтеров и т.д.) за столетие 1870-1970 гг. возрос­ли с 25 до 45% национального дохода.

По России и СССР такие оценки не проводились. Однако, ис­пользуя показатели, связанные с величиной трансакционных из­держек, например, доходы от посреднической деятельности, можно получить следующую качественную картину. В СССР доля в ВВП до­ходов от финансово-посреднической деятельности удерживалась на уровне в 4-5 раз более низком, чем в развитых странах. За пер­вые же 3-4 года реформ (1992-1995гг.) эта доля возросла в 3-4 раза. Динамику, в частности, можно проиллюстрировать показате­лем затрат на торгово-посреднические услуги. В 1990 г. их доля в ценах приобретения товаров в среднем по отраслям материаль­ного производства была равна 7%, а в 1995 г. - составляла уже 25-30% [15, с. 45].

Особенностью последних десятилетий стало то обстоятельст­во, что объемы денежно-финансовых средств, которыми оперируют субъекты финансовой сферы, во много раз превосходят потребнос­ти производства (реального сектора) в этих средствах для нор­мального обращения. Если в неоклассической теории финансовая система рассматривается только как система, обслуживающая про­цесс производства товаров и услуг и их экономически эффектив­ного распределения, то теперь финансовая сфера явно выделилась из реального сектора, автономизировалась от него. Можно гово­рить, что она использует развитие тех или иных секторов реаль­ного сектора и его ресурсов в своих экономических и политичес­ких интересах.

Объем производных финансовых инструментов (дериватов) в мире, по оценке Банка международных расчетов, приведенной на слушаниях в одном из комитетов сената США, составлял на конец 1997 г. - 103 трлн. долл., на конец 1998 г. - 150, на 2001 г. дается оценка в 450 трлн. долл.   Для сравнения укажем, что суммарный объем мирово­го ВВП в 1997 г. был близок к 30 трлн. долл. (оценка Всемирным банком суммарного ВВП по 130 наиболее развитым странам мира). Потребность в ликвидных средствах для обслуживания процессов обращения удовлетворяется в основном деньгами в собственном смысле, масса которых измеряется обычным показателем (эти по­казатели имеют достаточно стабильные соотношения с объемом произведенного продукта). Например, для США, ВВП которых в 1997 г. составил 7,7 трлн. долл., объем наличных денег МО сос­тавил 457,9 млрд.долл., и за три месяца 1998 г. федеральной резервной системой было напечатано 13,8 млрд. долл.; показа­тель М1 равнялся 1112,7, М2 - 4380,8, М3 - 5940,1 млрд.долл. Надо учитывать, что доллар служит резервной валютой фактически во всем мире. (Оценки взяты из [16, с.57]).

Вторая особенность заключается в том, что объемы финансо­вых ресурсов, которыми располагают и оперируют субъекты финан­совой сферы, стали сопоставимы с ресурсами, которыми распола­гают большинство средних по экономической мощи государств мира (и превосходят ресурсы большинства малых и слабых государств).

Расширение и углубление либерализации с последовательным устранением ограничений и вмешательства государства в экономи­ку привело к тому, что финансовая сфера все более претендует на роль основной системы, управляющей экономикой и определяю­щей ее развитие, отодвигая на второй план и подчиняя себе сис­темы государственно-административного управления.

Государство призвано обеспечивать социальные, оборонные и другие функции, реализовывать программы экономического разви­тия и экологии, короче, руководствоваться интересами общества в целом. Естественно, цели финансово-посреднических и финансо­во-промышленных организаций и сообществ могут расходиться с целями и задачами государства. По мере того как возрастает экономическая и политическая сила финансовых организаций, и они перестают нуждаться в защите и помощи государства, разрыв меж­ду целями и интересами финансово-экономических групп и сооб­ществ, с одной стороны, и государства - с другой, становятся все более значительными.

Увеличение объема деривативов в мире связано с беспреце­дентным ростом в послевоенные десятилетия числа новых форм банковского и финансового обслуживания и появлением все новых и новых финансовых инструментов и технологий. Это развитие фи­нансовой активности было обусловлено во многом успехами инфор­матики и компьютеризации, обеспечившим небывалые возможности практически мгновенной передачи информации, объединившей преж­де всего географически разделенный мир, а также углубления ее переработки с целью управления рисками, хеджирования, разра­ботки инновационных форм страхования, тщательно просчитанных схем валютно-финансовых спекуляций и интервенций и т.п.

Государство и теневая деятельность. Возможность мгновенно перемещать огромные объемы ресурсов в пространстве благодаря успехам коммуникации и либерализации валютно-финансовой деятельности, появление оффшорных зон и стран, где законодательство особенно тщательно охраняет ком­мерческую тайну, способствовало глобализации банковско-финан­сового сообщества, превращению его в экстерриториальное и практически недоступное для эффективного контроля со стороны отдельного государства. Иными словами, оно становится потенци­альной сферой теневой деятельности. Потенциальной, поскольку наиболее устойчивые и дальновидные банковско-финансовые струк­туры хорошо осознают высокую и вполне конвертируемую экономи­ческую ценность их главного капитала - доверия и надежности. Однако, поскольку речь идет об огромных суммах выигрыша или проигрыша, нередко происходит и объединение представителей фи­нансовых структур с коррумпированными чиновниками (с образова­нием организованных преступных группировок) или с откровенно криминальными сообществами для решения особо острых проблем.

Недостатки правовой базы и практической деятельности пра­воохранительных органов заставляют государство постоянно со­вершенствовать  законодательство и методы борьбы с нелегальной и полулегальной экономической деятельностью. В ответ на это появляются все новые схемы теневого бизнеса и финансовых тех­нологий с целью бесконтрольного расширения поля высокоприбыль­ных операций.

Интерпретация самого факта существования и увеличения ро­ли теневой экономики тоже стала полем идеологической борьбы сторонников и противников усиления государства. Внимание к те­оретическому (точнее, идеологическому) осмыслению роли теневой экономики и причин ее расширения повысилось, в частности, в связи с всплеском преступности в России в последнее десятиле­тие. Здесь имеется две явно различающиеся точки зрения. Одна утверждает, что главной причиной роста теневой экономики слу­жит гипертрофированная роль государства в экономике. Сторонни­ки этой точки зрения нередко считают многие формы теневого по­ведения необходимым и для нормального функционирования хозяйс­твенной системы и повышающими ее эффективность.

В последние десятилетия перед радикальной экономической реформой часто объясняли расширение разных форм теневой эконо­мики отсутствием экономической свободы. В России идеологом этой позиции в годы, непосредственно предшествующие радикаль­ной экономической реформе 1992 г., выступал Г.Х.Попов. Он под­черкивает, что теневая экономика повышает эффективность в тех секторах, где ресурсы используются неэффективно, производство не соответствует общественной потребности. В те годы он считал теневую экономику "платой за административный социализм" (см. напр., [17, с.4]).

Это мнение было вроде бы успешно опровергнуто жизнью с наступлением либеральной эпохи, когда общество столкнулось с небывалым ростом бандитизма, рэкета, мошенничества, нарушения обязательств как перед государством, так и перед партнерами. Но и сейчас многие объясняют низкую собираемость налогов слиш­ком высокой общей нормой налоговой нагрузки, хотя в северных странах Европы через госбюджет перераспределяется более высо­кая доля национального дохода, чем в России, однако там налоги платят. Данная точка зрения имеет сторонников не только в Рос­сии. Приведем для иллюстрации цитату из работы известного аме­риканского экономиста из Гарвардского Университета, специалис­та по опросам теневой (вторичной) экономики П.Гутман: "вторичная экономика является порождением высоких налогов, государс­твенного регулирования, упадка морали, падения доверия к госу­дарству и избирательного подчинения закону. Она расширяется параллельно с ростом размеров, функций и влияния на экономику государства" [18, с.33]. Один из главных объектов внимания сто­ронников этой точки зрения - коррупция.

Даже в научных работах с математическими моделями доказы­вается, что для уменьшения коррупции надо сокращать бюрократи­ческий аппарат и объем правомочий государства. И это безуслов­но верно: если некому и не за что давать взятки, то и взяток не будет. Но при этом совсем не учитывается, что государство - главный гарант выполнения законов. Сокращение его аппарата и его правомочий следует сопоставлять не с сокращением корруп­ции, а с возможным ростом нарушений в области вполне "свобод­ных" (от государственного командования) рыночных отношений (например, нарушения контрактов, банковских и финансовых махи­наций и т.д.). И это может гораздо тяжелее сказаться на эконо­мике страны, чем коррупция чиновничества. Надо сказать, что в начале ХХ столетия считалось почти общепризнанным, что расп­ространение экономической преступности, всякого рода мошенни­честв в кредитно-финансовой сфере и т.п. (даже в лидирующих европейских странах, не говоря уже о странах третьего мира) связано со слабостью государства и государственного контроля.

Что большее или меньшее вмешательство государства в эконо­мику само по себе не может объяснить роста (или сокращения) экономических преступлений и теневых отношений, свидетельству­ют оценки объемов (доходов) теневой экономики при "администра­тивном социализме" и после реформы 1992 г. В начале 60-х годов они составляли 3-5 млрд.руб., т.е. 1,5-2% от ВВП, в 1988-1989 гг. - 70-90 млрд. руб., или 9-11%, в 1993-1994-1995 годах - соответственно, 44-246-750 трлн.руб. или 27-39-45% от ВВП и продолжают расти [19, с. 39, 40,44].

Экономисты либерального крыла, в частности идеологи ны­нешнего курса российской экономической политики при анализе коррупции обычно исходят из гипотезы, что чиновник действует как рациональный homo economicus, рассматривающий свою долж­ность (точнее, служебную информацию и даже возможности, с ней связанные)   как  ресурс "из которого он может извлечь прибыль” 1)

--------------

1) См., напр., статью Георгия Сатарова, который до пос­леднего времени был советником президента Б.Н.Ельцина [20].

Вероятность, что чиновник не будет брать взятки снижается тогда, когда оплата его труда на государственной службе выше, чем в частном секторе (см. напр., [21, с. 1-19]). Поскольку рос­сийское государство не в состоянии установить достаточно высо­кие оклады своим чиновникам, Россия обречена на коррупцию, на углубление коррумпированности, а следовательно на дальнейшее ослабление государства.

Выход из этого порочного круга, видимо, невозможен в ус­ловиях, когда по разным причинам снижается престиж государс­тва. Наряду с повышенной оплатой труда, важнейшим фактором оз­доровления должен стать статус государственного чиновника. Для России необходимо повышение статуса самого института государс­тва в глазах общества, а вместе с ним и престиж чиновника как одного из защитников общества от криминального разложения.

Опыт развития российской экономики последних лет позволя­ет дать более объективную оценку бурного увеличения особенно после 1992 г. числа работ в экономической теории, которое мож­но охарактеризовать как "наступление" на роль государства в экономике в период ее реформирования под флагом борьбы с кор­рупцией. Главным орудием в этом наступлении служит концепция рентоориентированного поведения - rent-seeking (см. [22], [23]). Согласно этой концепции, рента (дополнительный доход от моно­польного владения ресурсами) возникает прежде всего как ре­зультат государственного вмешательства и регулирования, иска­жающего условия конкуренции и цен. Иными словами, государство из гаранта экономической свободы и защитника общества от всев­ластия монополий, каким оно выступало в большинстве как рыноч­ных, так и "государственнических" теорий прежде, превращается в главный источник искажения рыночного равновесия и деструк­тивности. Главной рекомендацией сторонников этой концепции яв ляется, естественно, децентрализация, дерегулирование, либера­лизация и "последовательная приватизация нерентабельных (в большинстве случаев) государственных предприятий" [23].

К сожалению, в этих выводах слишком бросается в глаза идеологическая односторонность авторов данной концепции. Дело в том, что ее исходные посылки, такие как возникновение ренты "прежде всего" в результате государственного вмешательства, нерентабельность "в большинстве случаев" государственных предприятий, остаются недоказанными и в условиях России не оп­равдываются. Авторы забывают, что в современном мире трансна­циональные и крупнейшие национальные корпорации и финансовые группы оказываются экономически более сильными, чем многие го­сударства. Они владеют средствами массовой информации. В их распоряжении сильные аналитические центры и лучшие юристы. Из­вестны факты связи ряда таких корпораций с криминальными сооб­ществами. Они вполне способны обеспечивать себе монопольное положение и рентные доходы и без помощи национальных государс­тв и легко обходя национальные законы.

В России, многие как частные, так и государственные ком­пании вынуждены иметь те или иные отношения с криминальными "крышами". Государство в условиях идеологического и политичес­кого раскола часто оказывается не в состоянии противостоять мощным лоббистским и коррупционным сообществам. Но из этого вовсе не следует, что выход - в уходе, сокращении "вмешатель­ства" государства. Это значило бы передать роль государства как институционального гаранта этим частным сообществам. Кон­цепция рентоориентированного поведения могла бы быть убеди­тельной, если бы проводилось сопоставление пути усиления госу­дарства с альтернативой, которая фактически приводит к такой передаче.

"Восстание масс". Научный, технологический, экономический прогресс в последние несколько десятилетий приводит к углублению разрыва в богатс­тве и властных возможностях активного меньшинства - элиты (не духовной элиты, а интеллектуально-волевой) и остального боль­шинства человечества. Элита во все большей степени высвобожда­ется от механизмов контроля национальных государств, образуя наднациональные структуры и сообщества, которые в свою очередь устанавливают открытый или скрытый (теневой) контроль над структурами государственными. Папа Иоанн-Павел II охарактери­зовал современную "экспансию культуры, направленной против со­лидарности", как войну сильных против бессильных" [24, с. 22]. Он говорит о последствиях глобализации, таких как упадок об­щественных служб, рост разрыва между бедными и богатыми, несп­раведливой конкуренции, которая ставит бедные нации в положе­ние все большей униженности (цит. по [25, с. 6]).

В начале XX века (точнее, в 1930 г.) вышла в свет работа испанского философа и социолога Хосе Ортеги-и-Гассета под ха­рактерным названием "Восстание масс", которую многие обозрева­тели восприняли как знаковую для ХХ века (какой для XVIII в. была "Общественный договор" Руссо, а для XIX - "Капитал" Марк­са). Автор констатирует господство массы - ее морали (или амо­ральности), ее культуры (или бескультурья). "Средний человек почувствовал себя господином, хозяином жизни". Человек массы вышел "на арену истории". Он "выполняет те общественные функ­ции, которые раньше были предоставлены исключительно избранным меньшинствам"; "массы перестали быть послушными этим самым меньшинствам, не уважают их, а наоборот, отстраняют и вытесня­ют их" [26, с. 124-125].

Похоже, что в конце ХХ века можно констатировать: "восс­тание масс" подавлено. Правда, главный смысл, который вклады­вает в понятие "господство масс" Ортега-и-Гассет, - вовсе не расширение демократического участия большинства населения или работников в государственном или производственном управлении, не следование властных элит интересам большинства, а деграда­ция морали и культуры общества, включая властные элиты, под влиянием более низкой морали и культуры масс. В этом смысле "восстание масс" продолжается.

Ортега переводит проблему элиты и массы, так сказать, в другой регистр - регистр духовно-философский. И утверждает фактически неспособность "человека массы" к восприятию сложной культуры, неизбежность снижения уровня цивилизации. Человек массы принимает свои права (например, "права человека и граж­данина"). Он смело берется управлять обществом. "Общественная жизнь находится в руках представителей массы, они подавляют всякую оппозицию", но он духовно не готов к руководству об­ществом, "у него нет воли к совместной жизни". Результатом может быть только разложение общества, а это и есть варварство. Ортега указывает причину этой тенденции, ссылаясь на Вернера Зомбарта. За всю историю Европы до 1800 г., в течение 12 столетий, ее население никогда не превышало 180 миллионов. Но с 1800 по 1914 год оно выросло со 180 до 460 миллионов! Но­вые массы людей, выливающиеся на сцену истории, успевают нау­читься пользоваться благами цивилизации, созданными до них, они берут в свои руки господство над миром, но не успевают ус­воить "понятия о великих исторических задачах и обязанностях".

Формирующаяся идеология, альтернативная глобализму (чаще всего, ее называют концепцией многополярного мира), видимо, должна включать идею укрепления государства как главного ору­дия противостояния господству мировой финансово-информационной олигархии. В условиях современной России с бессильным и кор­румпированным государственным аппаратом, который либеральным СМИ очень легко представить как главное препятствие к оздоров­лению экономики, в эту идею трудно поверить: как можно связы­вать веру (или хотя бы надежду) с таким государством? - Но ведь речь идет не о том, чтобы это действующее сейчас (а точ­нее, бездействующее) государство наладило порядок, справедливость и благосостояние. Выбор между двумя "проектами" заключа­ется в следующем. Верим ли мы в возможность оздоровления госу­дарства, в постепенное вытеснение коррупционеров, паразитов, компрадоров? Или мы согласны, что надо государство по возможности устранить из всех областей жизни. И тогда надо ответить на вопрос, откуда же придут порядок и благосостояние: от рын­ка? От иностранного капитала? - На эти вопросы легко отвечают только наркоманы, да те, кто может уехать в Америку.

Важнейшим фактором современной ситуации стала фактическая информационная и экономическая открытость всех стран. СССР мог полстолетия сохранять "железный занавес" и дозировать поступ­ление разрушительной информации партийно-государственными ре­шениями. Теперь самое большее, чего можно достичь в части ин­формационной цензуры (причем речь идет не о бессильном рос­сийском государстве, а о "всесильном" западном сообществе)! - в течение нескольких недель, когда идут бомбардировки Югосла­вии, не пускать на экраны нежелательные кадры и разъяснения.

В отношении экономической закрытости ясно, что даже если тому или иному государству удалось бы осуществить полный конт­роль над внешнеэкономическими связями, оно было бы вынуждено (под угрозой быстрого технологического отставания) занять ту нишу в мировой экономике, которую ему отведет мировой экономи­ческий истеблишмент. Это прекрасно понимал Ленин (см. п. 3.7). Сталин в послевоенной ситуации мог принять стратегию экономи­ческой закрытости, поскольку надеялся, что за счет быстрого расширения социалистического лагеря и высоких темпов роста именно социалистический лагерь станет ведущим центром мирового экономического и технологического развития. Теперь проблема открытости для всех стран, которые хотят догнать "мировое со­общество", становится главной проблемой, проблемой, которая пока не имеет однозначного и ясного решения (см. пп. 3.7 и

4.1). В этих условиях бесспорным и "беспроигрышным" фактором остается только расчет на воссоздание духовного единства общества и пос­тепенную (долгосрочную) стратегию укрепления своих позиций в межцивилизационных отношениях.

Процесс информационного, технологического, экономического объединения мира идет, и нет резонов (конечно, нет и возмож­ности) ему противостоять. Речь идет о противостоянии двух про­ектов политического и идеологического осуществления этого процесса: 1) путем установления господства идеологических, эконо­мических, политических, культурных норм, институтов, ценностей западной цивилизации и демонтажа ценностей, норм и институтов остальных цивилизаций (это путь глобализма) или 2) путем уста­новки на уважение и сохранение норм, ценностей и институтов иных цивилизаций, в духе сотрудничества и взаимной помощи меж­ду ними (это формирующаяся идеология многополярного мира).

Сложившаяся экономическая и политическая система в мире работает (за счет стихийных и сознательных действий) на отрыв наиболее активной и интеллектуально продвинутой части челове­чества (элиты) от его остальной массы (как в межстрановом ас­пекте, так и внутри большинства стран). Элитарные группы вы­нуждены и стремятся вырваться из депрессивных стран и регио­нов, социальных слоев, секторов хозяйства. Складывающиеся об­раз жизни и системы ценностей элитарного слоя отдаляет его от "массы", порождают недоверие с ее стороны, лишают ее возмож­ности объединиться, осознать общность своих интересов и защи­тить их. Главным условием изменения этой тенденции представля­ется некий поворот в духовно-идеологической сфере - поворот к восстановлению духовных и идеологических ценностей Общего, Объединения, в противоположность господствующим в настоящее время ценностям Индивидуального успеха, освобождения от от­ветственности, материально-силового соперничества.

"Дух мой уныл, слаб и печален". Таким образом, налицо признаки серьезного ухудшения ситуации в мире, которые боль­шинство аналитиков объявляют тяжелым кризисом. Но есть и много параметров, свидетельствующих о продолжении успехов в техноло­гическом, экономическом, социальном развитии. Много ли было периодов, когда современникам не казалось, что их время - самый тяжелый период истории, что грехи и пороки людей вопиют к небу и Бог карает за это челове­чество, что грядет распад цивилизации и возвращение дикости и т.д.? Нам, видевшим войны и жестокости ХХ века, век XIX часто представляется чуть ли не золотым веком прогресса, апофеозом европейской цивилизации и культуры. А вот что писал один из наиболее широко мыслящих приверженцев этой европейской культу­ры, революционер, эмигрант Александр Герцен в 1850 году: " Мир этот пережил эпоху своей славы, время Шиллера и Гете прошло так же, как время Рафаэля и Буонаротти, как время Мирабо и Дантона, блестящая эпоха индустрии проходит, все нищают, не обогащая никого... Это тяжелое время, которое давило людей в третьем столетии, когда самые пороки древнего Рима утратились, ... Тоска мучила людей энергических и беспокойных до того, что они толпами бежали куда-нибудь в Фивандские степи... Суд миру нашему пришел! Не спасти вам его ни осадным положением, ни республикой, ни казнями, ни благотворениями..." [27, с.53]. А за полвека до него монархист и патриот Н.М.Карамзин писал: "Конец нашего (XVIII - В.А.) века почитали мы концом главней­ших бедствий человечества и думали, что в нем последует соеди­нение теорий с практикою, умозрения с деятельностью... Век просвещения, в крови и пламени, среди убийств и разрушений не узнаю тебя! Капля радостных и море горестных слез. Мой друг! На что жить мне, тебе и всем? На что жили предки наши? На что будет жить потомство? Дух мой уныл, слаб и печален!" (цит. по [27, с. 7-8]).Действительно, возможно нынешнее снижение эконо­мической активности - по историческим меркам кратковременное явление. Можно вспомнить, что тридцатилетний спад темпов эко­номического роста вполне укладывается в схему кондратьевских длинных волн как нисходящая фаза цикла. А полувековые конд­ратьевские колебания, как известно, выявляются далеко не толь­ко в экономической сфере, но также в смене общественно-полити­ческих, культурных, социально-психологических стилей (см. напр., [28]).

 


1.3. Значение духовности.

И все-таки нельзя игнорировать тот факт, что многие, если не большинство, мировых интеллектуальных и духовных авторите­тов уже больше ста лет говорят о духовном кризисе человечест­ва, о конце цивилизации. И также часто духовная ситуация пос­ледних столетий сопоставляется с эпохой распада Римской импе­рии, с угасанием цивилизации античной. В последние столетия, когда шла речь о духовном кризисе, под этим имелось в виду, в первую очередь, ослабление влияния мировых религий, глубины и напряженности религиозной жизни, а вместе с этим и разрушение основ нравственности. Понятно, когда об этом упадке говорят люди религиозные, верящие, что именно общение с Богом - самое ценное, что есть в жизни отдельного человека и в человеческой истории. Но можно ли понять эту боль и тревогу остальным, ко­торых стало уже значительно больше, чем истинно верующих в Бо­га? Урок, преподанный Историей россиянам в последние 10 лет, позволяет им оценить глубину этих прозрений нагляднее и вер­нее, чем другим народам. Дело не сводится к тому, что без ре­лигии ухудшается нравственность, растет число преступлений, алкоголизм и наркомафия. дело в том, что бездуховность ведет к распаду общественных связей, бессилию государства, к катастро­фе в экономике.

Как говорят создатели теории самоорганизации, изучающие "режимы с обострением" (см. напр.[39]), при приближении сингулярности, точки бифуркации, как правило, происходит дробление крупных образований.

Если ограничивать понятия духовности, духа только рамками проблем и факторов, связанных с собственно религиозными вопро­сами и религиозным мировосприятием, то вне поля зрения оста­нется огромная область явлений и проблем, которые имеют жиз­ненно важное значение, но не попадают ни в сферу материального (объективного и постигаемого, верифицируемого с помощью пяти органов чувств и рационального мышления), ни в сферу религиоз­ного. Куда отнести и как назвать великий энтузиазм ученых и конструкторов, создателей великих технических достижений ХХ века, героизм революционеров и воинов-освободителей, которые в большинстве были материалисты, вполне равнодушные к религиям? Учет духовных факторов при описании исторических событий фактически уже прочно вошел в научный лексикон благодаря введению Л.Н.Гумилевым термина пассионарность.

В настоящее время у российской интеллигенции явно повы­сился интерес к религии, многие ее представители всех возрас­тов приходят к Богу, становятся активными членами православных и иных религиозных общин. Но из-за отсутствия религиозного воспитания в детстве, незнакомства с великими духовными бо­гатствами, накопленными человечеством (большинство по образо­ванию и по роду занятий - "технари" и "естественники") - это все же меньшинство. В частности, есть социологические оценки, что доля тех, кто регулярно посещает церковь, соблюдает обряды и исповедуется, составляет 8-10%. Дело, конечно, не в точности цифр. Важно, что у большинства в основе их картины мира лежит атеизм и материализм, которые сами по себе не дают Смысла жиз­ни, смысла усилий, постановки и достижения далеких целей, ...

Большинство не осознает это как трагедию. Между тем, серьезные исследования показывают, что этот феномен - потеря смысла бытия - оказывается важнейшим демографическим фактором. Крупнейший исследователь культуры австралийских аборигенов де­лает следующий вывод: "Иногда миссионерам удается положить ко­нец обрядам посвящения и другим тайным ритуалам или настоль­ко овладеть молодым поколением, что старики перестают допус­кать юношей к подлинной тайной жизни племени. Это ведет к по­тере представления об идеалах, идеях и санкциях, знание кото­рых необходимо для племенной сплоченности, к разрушению авто­ритета племени. В Австралии это означает вымирание племени" [29, с. 156].

Зависимость демографической динамики от духовно-психоло­гических факторов вполне надежно обнаруживается на таких дос­товерных статистических показателях, как смертность от неин­фекционных болезней, число самоубийств, рост или снижение преступности, алкоголизм, наркомания. В работах [30], [31] описаны такие зависимости на основе межстрановых и межрегио­нальных (по России) сопоставлений.

Не так давно стали говорить как о само собой разумеющем­ся, что наука стала производительной силой, что в число основных производственных ресурсов входит "интеллектуальный потен­циал", "человеческий капитал". В конце ХХ века выявилось, что возможности экономического развития стран в решающей сте­пени различаются тем комплексом факторов и свойств, которые можно назвать цивилизационным потенциалом. Наглядно продемонс­трировала это и катастрофа, постигшая СССР в 90-е годы.

Сейчас многие, доказывая возможности быстрого экономичес­кого роста в России, перечисляют ее ресурсы: полезные ископае­мые и географическое положение, "природный капитал", задел на­учно-технических открытий, новых технологий - "технологический капитал", высокий уровень образования и квалификации рабочей силы и т.д. Но оказывается, все эти виды капитала могут лежать без движения и иметь нулевую экономическую оценку, разрушаться или обогащать соседние страны, если государство не дееспособ­но, если общество расколото, нет доверия к власти, нет ста­бильности и предсказуемости. Оказывается, что важнейшим ресур­сом, капиталом, имеющим вполне реальную экономическую оценку (не нулевую), 1) является ресурс духовного единства народа, позволяющий восстановить доверие к формальным и неформальным институтам и построить дееспособное государство и объединяющую народ идеологию.

Снижение религиозности в ХХ веке характеризует далеко не только Советский Союз с его политикой воинствующего атеизма, но и весь западный мир (а благодаря распространению западных идей и не только западный). Поэтому очень важно при изучении фактора духовности не ограничиваться только духовностью в фор­ме религий: Дух дышит, где хочет. Надо сказать, что это ясно понимают и большинство мудрых церковных деятелей. Св. Августин писал: "Многие, по видимости стоящие вне (церкви), на деле на­ходятся внутри, и многие по видимости стоящие внутри, находят­ся вне" (цит. по [32, с.450]).Здесь хочется привести еще, как

---------------------

1) Как говорили во Франции о нелюбимом правителе - реген­те при малолетнем Людовике XV: у него есть все таланты, кроме одного - умение ими пользоваться определяет веру И.Ильин [15,  с. 137]: "вера есть не что иное, как  главное  и  ведущее тяготение человека,  определяющее его жизнь,  его воззрения, его стремления и поступки". Это и следует принять за определение духовности.  Так и используется это по­нятие в дальнейшем. Лучше не скажешь.

Если ограничить понятие духовности только собственно ре­лигиозной тематикой, то выпадут из поля зрения огромная сфера целей, ценностей и смыслов бытия, которые являются доминирую­щими в истории человечества уже несколько последних столетий.

И.Ильин утверждает, что "верят все". Хотя часто человек и сам не знает, что он верит и во что верит. Это люди "с дремлю­щей верой". И жизненная буря может пробудить душу ото сна и окажется, что вера уже сложилась в бессознательных глубинах души, но только в час "великой беды" происходит ее осознание. По сути это представление о вере совпадает с представлением о бытии у экзистенциалистов: "сознание - только пастух бытия".

При таком широком понимании духовности это понятие полу­чает смысл и определение (так же как все предельно широкие ка­тегории) только в рамках противопоставления альтернативному понятию материальности. В философии истории материалистическое понимание (в противоположность идеалистическому) утвердилось как постулат о первичном и, в конечном счете, определяющем значении экономических факторов, экономических интересов, раз­вития производства материальных благ. В психологии духовной жизни соответствует в основном сфера сверх-Я, отражающая соци­альные и культурные реальности, в противопоставлении с импуль­сами, идущими от телесных потребностей и более тесно связанных с обеспечением индивидуальных абсолютных рефлексов.

Если процессы развития общества представить как борьбу двух противоположных тенденций -  1)ассоциации, объединения, коо­перации и 2)диссоциации, дробления, конкуренции, то явно наблю­даемое на протяжении истории доминирование первой из этих тен­денций связано прежде всего с духовным развитием человека. Собственно система надличностных ценностей и сфера сверх-Я развивались преимущественно как способность человеческих осо­бей и групп к коммуникации и координации своих усилий. Великой ступенью на этом пути стало распространение единобожия.  Ясно, что выросшие на его основе мировые религии добились доминиро­вания в значительной мере благодаря тому, что давали принявшим их народам основу для единства и устранения междоусобных конф­ликтов. Десять заповедей Моисея все направлены на создание ду­ховной основы для единства народа. Четыре первые - на укрепле­ние веры в Единого Бога: да не будет у тебя других богов, не сотвори себе кумира (не поклоняйся магическим символам), не произноси имени Господа всуе (чтобы не снизилось ощущение Свя­тости), помни день субботний (освободи его от мирских забот для делания духовного). Остальные шесть направлены на устране­ние конфликтов в повседневных отношениях: не убий, не прелюбо­действуй, не кради, не лжесвидетельствуй, не пожелай жены ближнего, почитай отца твоего и матерь твою.

Деградация демократических механизмов. Россия во многих жизненных сферах, в частности в духовных и культурных движениях последних столетий занимала особое, и даже лидирующее место. Не удивительно, что в разрушительном кризисе, постигшем ее в 90-е годы, проявились кризисные тен­денции, характерные для всего мира. Эти черты явились будто специально для наглядности урока в гипертрофированном виде. Конечно, вся история России, а потому и причины ее кризиса в 90-е годы уникальны, как и история любой самостоятельной циви­лизации. Но общественные системы (так же как, скажем, духовные движения, национальные характеры) - это настолько сложные об­разования, что в каждой из них есть явления и свойства, общие для всех таких систем. Так что бьющие в глаза качественные различия возникают из-за того, что различны наборы акцентиро­ванных черт и признаков (как и наборы приглушенных).

Россия 90-х годов, будто нарочно сделанное учебное посо­бие, демонстрирует, как самые рациональные общественные меха­низмы могут быть фальсифицированы, если в обществе нет для них духовной опоры, если нет достаточного духовного единства об­щества.

Возьмем основу демократии - избирательную систему. С не­давнего времени все СМИ озабочены проблемой: криминал идет во власть. Сторонники "жесткой" линии говорят: "Если у человека судимость, он не может баллотироваться. Во властных органах мо­гут быть  только  кристально  чистые".  "Гуманисты" возражают: "Нельзя ограничивать права человека,  если этот человек не на­ходится в  настоящее время в местах заключения (так по Консти­туции)". "Более глубокие" - они все скептики:  "Ведь и суды, и милиция -  все  схвачено.  И  осудят,  и оправдают - не дорого возьмут. Никому нельзя верить.  Да и в самых высших инстанциях уже сидят те же коррупционеры! Да и зачем настоящим преступни­кам становиться публичными политиками? Они продвинут во власть своего человека, чистого как кристалл". Левые, как и полторас­та лет назад,  повторяют: "Где  господствуют частная собствен­ность и коммерческая тайна, там выборы  превращаются  в борьбу олигархических кланов,  денежных мешков". Все знают, что и су­ды, и все правоохранительные органы используются этими группа­ми как орудия в междоусобной борьбе компроматов. Но это уже не оживляет идею социализма: "все это мы уже проходили!"

Россияне видят, к чему ведет главная надежда всех либера­лов - принципы свободы слова и свободы экономической деятель­ности в отсутствии духовной опоры. Одна из этих свобод порож­дает господство олигархических и мафиозных групп, которые ис­пользуют представительные и исполнительные органы государства для укрепления своего господства и "крышевания" своих опера­ций. Другая дает возможность этим группам с помощью контроли­руемых ими медийных монополий продолжать разрушение основ ду­ховного единства общества и манипулировать сознанием масс.

В России (да и во многих других странах) главным "гаран­том" деструктивного процесса становится часть журналистского корпуса, очарованная западным благополучием, и подпитываемая Западом и отечественными олигархами часть СМИ. Основное оружие- телевидение, которое формирует новое поколение (да и большую часть "продвинутых" взрослых) в большей степени, чем школа или трудовой коллектив. Принципы свободы слова, свободы информации - действительно необходимый принцип эффективного общественного устройства. Однако, идеология государственников должна четко разделить понятия 1) создания и доступности, принципиальной возможности получения информации и 2) монопольные (или олиго­польные) фактически безальтернативные системы создания инфор­мационной среды, какими в условиях России являются общероссийские каналы телевидения. В первом случае речь идет о возможнос­ти купить одну из большого количества газет (даже если "Прав­ду" или "Завтра" вы не найдете в киосках, их можно выписать на дом или прочитать в библиотеке) и выделить специальное время на ее чтение. И совсем другое дело, когда идет речь о боль­шинстве населения. В этом случае люди не задаются целью полу­чения информации, а просто включают телевизор во время завтра­ка и ужина, чтобы посмотреть боевик или мексиканский сериал, а между ними получают односторонне ориентированную информацию. Здесь уже речь должна идти не о "свободе" слова, а о массовом воздействии на сознание и подсознание при реальном отсутствии свободы выбора. Сейчас политика всех общероссийских каналов состоит в том, чтобы в головах большинства не создавался ло­гичный и ясный образ реальности и позиций основных политичес­ких сил относительно преодоления катастрофы.

В сфере культуры самое яркое выражение кризиса - различ­ные течения постмодернизма, с их всеобъемлющей иронией, игрой всеми прежними духовными ценностями, художественными и фило­софскими символами. Он базируется в сущности на отказе от серьезного отношения к духовным проблемам. Это активность тех и для тех, кто считает эти проблемы "давно решенными (естест­венно, в "нормальных" странах "мирового сообщества"), или для тех, для кого в силу их психологической структуры духовные проблемы не важны. Но для большей части людей эти проблемы су­щественны. "Игра со Смыслами" равнозначна для них отказу от серьезного отношения к жизни и быстро становится скучной.

Богатый исторический опыт подтверждает мысль  (ее  скорее следует назвать гипотезой), давно высказываемую философами ис­тории из разных идейных лагерей: системы институтов (т.е. норм и правил поведения) функционируют (соблюдаются и регулируют жизнь общества) только в той мере, в какой эти системы соот­ветствуют духовной основе жизни народа. Эта мысль близка к марксистской квалификации юридической системы и государства как вторичных феноменов, надстройки. Однако приверженцы исто­рического материализма первичными факторами, определяющими "в конечном счете" изменения этой надстройки, считают только раз­витие производительных сил и производственных отношений (эко­номические факторы), а более комплексный (как теперь часто го­ворят, более сбалансированный) подход требует включить в число первичных и духовные факторы.

Роль духовной основы для эффективного функционирования общественного устройства не учитывали (или учитывали только как препятствие и разрушали с помощью телевидения и других СМИ) не только реформаторы конца 80-х - начала 90-х годов, но и стоящие у власти в могучем СССР, когда советская идеология стала ветшать и разрушаться в 70-е - 80-е годы. В периоды ду­ховного распада - перед революцией 1917 г. и перед "контррево­люцией" 1991 г. - Россию не спасла от катастрофы ни монархия, которая перед тем несколько столетий пользовалась несомненной поддержкой и большинства народа и элиты, ни компартия, сде­лавшая СССР второй в мире сверхдержавой.

11 сентября 2001г. величайшая сверхдержава США обнаружи­ла, что она беззащитна перед горсткой террористов, для которых духовные ценности важнее их собственной жизни. Разрушение дру­гой сверхдержавы - СССР - в значительной мере стало результа­том подрывных действий относительно небольшой части властной элиты, занимавших высшие посты в партии и государстве (некото­рые из которых наверняка считали демонтаж "империи зла" и ее идеологии своей миссией во имя мирового Прогресса). Существуют ли механизмы общественного устройства, которые гарантировали бы общество от таких ударов? Видимо, единственным надежным средством защиты может служить духовное единство общества, вы­сокая ценность общества как целого в глазах его членов. Сейчас основные усилия следует вкладывать в сферу целей и смыслов бы­тия.

Важнейшая черта обрисованного в предыдущем разделе отрыва узкого слоя элиты ("сильных", по выражению Иоанна Павла II) от большинства народа, человечества - формирование нового, собс­твенно элитарного мироощущения, смыслового поля, не связанного с обязанностями по отношению к остальным, к массе. Новый моло­дой "хозяин жизни" словно почувствовал, наконец, себя свобод­ным от двухтысячелетнего бремени христианских ценностей (см. также [11, с.4]). Достоевский увидел "нового человека" в социалистах, которые воспользовались великой целью обновления человечества, чтобы стать выше морали, в Раскольникове, который мучительно преодолевает в себе "предрассудки", которые ставят его на одну доску с "тварью дрожащей". Новая национальная и транснациональная элита - это дети конца ХХ, а те проблемы ос­тались в XIX. Они видели (хотя бы по телевизору) столько смер­тей и убийств! Большинству из них нет дела до судеб челове­чества, нации, культуры. Похоже, что основное поле смыслов и целей жизни им представляет сама задача попасть в новую элиту мира и наращивать власть своего клана. Говорить о нравственных проблемах, - это просто смешно, настолько это не современно. Это не герои Достоевского, это герои Ф.Ницше, который предви­дел, что единственный инстинкт, управляющий сверхчеловеком - воля к власти: жизнь "не имеет иных ценностей, кроме степени власти - если мы предположим, что сама жизнь есть воля к влас­ти"[34, с. 55]. В определенном смысле можно сказать, что миро­вая элита смирилась с ее отрывом от остального человечества. Она изменила своему назначению, своей ответственности за все человечество в целом.

Борьба между массой и элитой обостряется с конца XVIII века, с Великой французской революции, которая носила четко выраженный анти-аристократический характер. Идеологическим и научным оформлением этой борьбы стали социалистические учения. В ответ на это появились философские теории, обосновывающие господство элиты (разумеется, прекрасных, "преисполненных жизнью" личнос­тей или интеллектуальной элиты). Уже Ф.Ницше создает свою сис тему ценностей,  в которой существование народа ценно,  нужно, "оправдано" только  в  той мере,  в какой он порождает великих людей. В одной из самых ранних работ Ницше (1873-1874 гг.) чи­таем: "Как можно прославлять и возвеличивать народ только в его целом!.. Меня интересует единственно роль народа в воспи­тании великих личностей. "Цель человечества - в его высших представителях" (цитируется по [35, с. 4]. Похоже, что только теперь осуществилось пророчество Ф.Ницше - "Бог мертв!", и это необратимо. Этими словами Ф.Ницше выразил важнейший пере­лом, произошедший в жизни человечества. М.Хайдеггер комменти­рует, "переводит" это следующим образом: "Сверхчувственный мир лишился своей действенной силы. Он не дарует уже жизни" [36, с. 147]. По характеристике А.И.Неклессы [16], наступает конец эпохи Большого Модерна, под которой он понимает совокупность культурно-исторических типов в рамках христианской цивилиза­ции. Он предрекает даже возникновение некоего "четвертого сос­тояния общества" после дикости, варварства и цивилизации [11, с. 8].

 Это конец. Но не конец света, а конец эпохи. Указание на волю к власти как символ новой эпохи слишком общо, и не ре­шает не только духовной проблемы о смысле жизни, но и проблемы социологического описания фактического положения в обществе.

Если для судеб стран и мира в целом сейчас главную роль играет узкий слой элиты, то важнейшим вопросом становится вы­яснение основных факторов, определяющих мотивы и поведение этого узкого слоя, борьбу или объединение тех или иных групп в нем, их отношение к более широким слоям населения. Конечно, такие группы борются за рычаги власти, контроль над сложивши­мися организациями и финансовыми потоками, обладание имущест­вом. Выигрывают в этой борьбе те индивиды и группы, которые готовы идти на серьезный риск, тяжелый труд и перегрузки. Лич­ное и групповое материальное благополучие - слишком легко дос­тижимая цель, чтобы ею можно было объяснить поведение элиты. Серьезное влияние на результаты исторического процесса оказы­вают только исторически устойчивые элитные группы.

Если предположить, что только сама власть, само по себе положение на вершине социальной пирамиды служит главным стиму- лом их деятельности, а выбор той или иной идеологической, ду­ховной основы для группы - только вопрос выбора средства, оп­ределяемый внешними историческими обстоятельствами, то мы не ответим на главный вопрос: как образуются устойчивые элитные общности, за счет чего они оказываются устойчивыми и влиятель­ными (на протяжении иногда многих веков), почему восстанавли­ваются в том или ином виде, а не исчезают)?

Необходимое свойство устойчивых общностей - преемствен­ность. Кто отрекается от Прошлого, тот не имеет Будущего. Ибо Цель и упорное стремление к ней, ожидание Будущего, его Смысл могут родиться и вырасти только из любви и ненависти к Прошло­му, как спор с ним и его преодоление. Великих результатов мо­жет добиться только то общество, та цивилизация, которая по­добна не шлюпке, бросаемой из стороны в сторону волнами исто­рии, а стреле, летящей из Прошлого в Будущее через века и ты­сячелетия, не меняя своего направления.

Идеология - это комплекс взаимоувязанных идей и символов, определяющих, выявляющих общественно значимые ценности, цели, смыслы, общие для народа, группы, класса, государства. Роль идеологии меньше заметна, если она служит лишь одной из компо­нент системы, обеспечивающей единство и устойчивость общества, наряду с эффективной экономикой, созданием традиционной нацио­нальной и исторической общности (для многонациональных стран), на которые стабильно опираются институты государства и права. Таковы сейчас условия в развитых странах Запада и в Японии. Поэтому возникли идеи деидеологизации, которые представляли идеологии только в отрицательном свете как основу тоталитариз­ма, и использовались фактически как идеологическое оружие про­тив "Империи зла" - СССР. Россия не может себе позволить пре­небрежения к вопросам идеологии не только потому, что сейчас резко ослаблены или разрушены многие экономические и институ­циональные механизмы. Идеология не только в советское время, но и до революции играла важную роль как одна из важных скреп общества и государства.

Представляется, что одной из причин поражения системы ре- ального социализма  в  1991  г.  явилась  изоляция  идеологии, стремление  сохранить  монополию той ее версии,  в которой она одержала свои великие победы и  понесла  тяжелые  поражения  в ХIХ-ХХ веках, не допустить появления новых версий. Сейчас яс­но, что многие черты требуют обновления. Но главная цель, ко­торой должна служить новая идеология в России, - объединение общества, в частности, устранение разрыва между поколениями, "распада цепи времен". Преемственность должна быть принципи­альной установкой обновленного социализма. И марксизм может и должен оставаться основой идеологии.

Чтобы стать исторически значимой и долговечной, идеология не должна основываться только на социально-экономических чер­тах объединяемой ею общности. Она должна и отвечать определен­ным социальным архетипам, заложенным в коллективном бессозна­тельном. Основой идеологий обычно служили национализм, мессиа­низм. Они могут строиться на базе религий или мифов, или с ис­пользованием их элементов. Такими идеологиями являются проти­востоящие друг другу на протяжении XIX - XX веков либерализм и социализм.

Двадцатое столетие прошло под знаком борьбы набирающей силу социалистической (или коммунистической) идеологии и господствующей в экономической и политической сфере капиталисти­ческой системы. Под влиянием этой борьбы активизировались и усилия капитализма в области идеологии, основой которой со времени борьбы с феодальными государствами был либерализм.

Как будет подробнее показано в разделе 4, экономический либерализм в руках развитых стран Запада стал основным идеоло­гическим инструментом установления таких экономических и поли­тических отношений между странами и даже внутри незападных стран, которые обеспечивают его господствующие позиции.

В сфере идеологии Западом было создано мощнейшее оружие для разрушения основ духовного единства противостоящих ему на­циональных и государственных образований - принцип приоритета "прав человека", снабженный лейблом "Демократия". Согласно этому принципу не только права индивида ставятся выше, чем права общества, но и права меньшинств (национальных, с нетра­диционной сексуальной ориентацией и т.д.). В политической практике Запад поддерживает не те меньшинства, которые высту­пают за укрепление единства общества и государства, а те, ко­торые не приемлют ценности большинства. Этот либеральный прин­цип, конечно, не отвечает существу принципа демократии, т.е. государства, опирающегося на поддержку народа и действующего в интересах большинства. Однако для незападных стран, где об­щество как целое имеет более высокую ценность, чем в западной культуре, такая подмена имеет важное значение.

Идеологическое обеспечение либеральной "реформы" 1992 го­да в России готовилось несомненно хорошими аналитиками. Пос­кольку социалистические ценности в менталитете советских людей стояли гораздо выше, чем ценности либеральные, символ Свободы никогда не выдвигался на первый план. Он был с самого начала подменен символом Демократии, и за реформаторами закрепилась кличка демократов, хотя существом реформы была вовсе не демок­ратия. Реформа, конечно, проводилась в интересах не большинс­тва, а активного меньшинства (правда, пока только совсем малая его часть сумела воспользоваться ею для улучшения своего эко­номического положения).

После крушения СССР, главной государственной опоры социа­листической идеологии, наступил период определенного идеологи­ческого безвременья. Точнее, активное меньшинство, элита фор­мирует свою идеологию. Это глобализм, или мондиализм. Нет иде­ологии, которая лидировала бы среди верований и мировоззрений, разделяемых широким большинством или, по крайней мере, высту­пающей от его имени. Разочарование в социализме привело к то­му, что он не может реально претендовать на лидирующую роль. Антиглобализм, продолжающий традиции альтернативного, протест­ного движения, еще не созрел для активной самостоятельной ро­ли. Пока для него характерны только отрицательные тенденции, энергии отказа, а не призыва к новому строю жизни, новому со­держательному идеалу.


1.4. Бог - человек - общество.

До последних столетий (до XVII, а возможно до XIX) экзистен­циальная драма истории развертывалась в основном в рамках ка­тегорий Материальный мир - Дух (Бог, боги) - Человек. Общество вместе с присущими ему стереотипами поведения и моральными оценками в мировоззренческом плане мыслилось наравне с приро­дой как некая объективная данность, противостоящая Духу и Че­ловеку, который выступал как личность или нерасчлененная общ­ность. Новейшее погружение человека в материальный мир, его зацикленность на технике, машинах, овладении природой интерп­ретируется как его новое "рабство природе" (Н.Бердяев "Смысл истории"). Между тем, сам процесс борьбы с природой, ее подчи­нения, развития техники и естествознания уже перестали быть экзистенциальной проблемой человечества, уже вытеснены, выра­жаясь словами В.Янкова [37], из "горячего экзистенциального центра". Человек уже достаточно овладел природой, обеспечил себе защиту от голода, холода, болезней. Возможно, это состоя­ние временное, проблемы сохранения среды, нехватки ресурсов еще не вышли на лидирующее место по их остроте. Сейчас главные опасности, стихии (а также и "монстры", олицетворяющие их в мифах) - уже не вне человечества (как природа), а в нем самом. Никогда Человек не был так могуч. И поэтому (как говорил Ежи Лец) "опасайтесь людей, они способны на великие дела!"

Когда силы природы составляли главные опасности для чело­века, и от них полностью зависело его благосостояние, тогда с ними отождествлялись боги и "монстры", олицетворяющие их в ми­фах. Отношения с ними людей носили характер магических дейс­твий.

Затем в "экзистенциальный центр" попали проблемы овладе­ния собственным телом и собственной душой, их отношения с ду­ховным миром (в основном, в индуизме, буддизме, йоге, христи­анской и мусульманской мистике).

Параллельно по мере увеличения проточеловеческих и чело­веческих сообществ (стаи, семейства, роды, племена) усложня­лась проблема механизмов обеспечения порядка и взаимодействия внутри сообщества, его внутренней структуры и правил поведе­ния. Эти механизмы развивались как по линии моральных и куль­турно-идеологических принципов и ограничений, так и по линии создания все более сложных организаций. Апофеозом на этом пути явилось возникновение государства (впоследствии - национальных государств и империй).

Cо времени образования древнейших государств в Египте и Месопотамии в третьем тысячелетии до н.э., проблемы устройства общества не только попадают в сферу сакрального, но и занимают там центральное место. Эта новая форма организации общества, судя по устойчивости, была чрезвычайно эффективна. Так, в Египте она просуществовала без значительных изменений до заво­евания персами в VI в. до н.э. Эффективность государственной организации объясняется ее экономической необходимостью для создания ирригационных сооружений, управления работами в усло­виях сезонной цикличности, создания больших запасов для стра­хования от стихийных бедствий и т.д.

Ключевое значение для устойчивости государственной власти имело ее объединение с властью духовной. Царь был одновременно верховным жрецом, и это была его основная функция. Еще важнее, что смысл самого культа в большей части состоял в обожествле­нии царя (фараона). В Египте фараон отождествлялся с богом Ра

- солнцем, с Гором, сыном Осириса (бога плодородия) и с самим Осирисом. Царей Ура и Вавилона также отождествляли с солнцем, богом плодородия и Древом Жизни, дающим воду. Наиболее мощное

и последовательное развитие духовности в направлении регулиро­вания общества на протяжении тысячелетий шло в Иудее. Главный смысл общения единого всемогущего Бога с человеком - моральные запреты и требования, которые были обращены к каждому члену избранного народа. Праведность и нечестивость (как следствие веры или неверия) связывались с воздаяниями в виде богатства, уважения соплеменников и обширного потомства или гнева Божь­его, который нередко поражает не только конкретных нечестив­цев, но и весь народ.

Однако почти до появления христианства целью праведной жизни не было личное спасение, поскольку не было идеи бесс- мертной души.  Главной ценностью выступал род, народ. Только в последние века перед появлением христианства возникло учение о будущем мессианском царстве и воскресении во плоти всех пра­ведников (или общее воскресение всех людей). С христианством появилась сама возможность идеологического противопоставления отдельного человека и народа, племени, общества.

До последнего времени социальной проблематике в религиях отводилась второстепенная роль. Даже наиболее "социальные" из мировых религий - христианство и мусульманство - ограничива­лись требованием к личному поведению их приверженцев, их лич­ным отношением к Богу, оставляя общественное устройство в ком­петенции Бога (или кесаря), а не обыкновенного человека. Между тем становится все более очевидным, что наиболее "горячая проблема" для человечества сейчас - именно устройство общест­ва.

В новое время все более острыми проблемами становятся проблемы отношения между личностью и обществом, личностью и могущественными частными организациями и группами, отношения между различными духовными и идеологическими системами, опре­деляющими смысл общественного бытия людей. Полем духовной бит­вы все более становятся не только душа отдельного человека, но и борьба общественных идеологий.

По моему мнению, самая серьезная проблема современного развития человечества наиболее адекватно формулируется на язы­ке теории цивилизаций. В начале второго тысячелетия н.э. (XI-XIII вв.) в Европе формируются основы того духовного, культурного, экономического, социального движения, которое обозначается как западная цивилизация. Ее важнейшей компонен­той несколько позже стало доминирование хозяйственных критери­ев и мотивов деятельности и даже более конкретно - товарно-де­нежных отношений, так что можно говорить о возникновении "эко­номической цивилизации".

На протяжении предшествующей истории параллельно усложне­нию и совершенствованию государства и иных форм организации шло развитие взаимодействий рыночного типа, культуры товарооб­мена и товарно-денежных отношений, которые имеет смысл рассматривать в отличие от натурального хозяйства как особый спо­соб хозяйственной деятельности - экономическое хозяйство [38]. В конце средних веков - начале нового времени в Западной Евро­пе экономическое хозяйство заняло господствующее, приоритетное положение и подчинило себе натуральное хозяйство. (Более под­робно см. в п. 3.1.).

Западная цивилизация оказалась гораздо более успешной по сравнению с другими цивилизациями в отношении развития техни­ки, науки, производительных сил. В ее рамках была создана бо­гатейшая культура. Сформировалась идеология, или даже "рели­гия" Прогресса как главной цели развития человечества. Воз­действие западной цивилизации на остальные цивилизации было сильным и многообразным. Некоторые из них нашли эффективный "ответ" на этот "вызов" (в терминах А.Тойнби). Другие оказа­лись не в состоянии приспособиться к этому вызову и новым ус­ловиям и неуклонно теряют свои позиции в мире или даже исчеза­ют.

Постепенно выявлялись негативные стороны прогресса и гос­подства экономической цивилизации. Если касаться только соци­ально-экономических аспектов, это во-первых, все более усили­вающаяся неустойчивость, нестабильность мира общественных структур и связей как в плане межстрановом, так и внутристра­новом, - неустойчивость, происходящая от концентрации колос­сальных возможностей воздействия на мировые процессы в руках очень узкой группы лиц и организаций. Во-вторых, это ослабле­ние нравственных ограничений и связей между людьми и распад сложившихся духовных (религиозных) и культурных общностей, ко­торые ведут к усилению структур, неконтролируемых этими об­ществами (международные финансовые группы и транснациональные корпорации, и параллельно с ними - чисто криминальные, мафиоз­ные организации). В третьих, это сокращение реального разнооб­разия социально-экономических укладов, духовных и культурных установок и типов поведения ("экономический тоталитаризм") в результате вовлечения все большей массы населения земли в ус­ловия жизни, соответствующие экономической цивилизации, когда главным мерилом успеха служат деньги, а стимулом - мечта (для большинства людей недостижимая) о жизни по стандартам "золото­го миллиарда".

По мнению философов, признающих кризис западной цивилиза­ции, она в своем стремительном полете все больше удаляется от Духовного центра . И этот полет уже нельзя считать возвы­шением: она быстро погружается в пучину чисто материальных и прагматических интересов, утрачивая связь с источниками своей религиозной и творческой мощи. Если взвешивать плюсы и минусы этого беспрецедентного в истории все ускоряющегося движения со светской гуманистической позиции, то и тогда Западу можно вме­нить в вину подавление многих незападных цивилизаций, пресече­ние их самобытного пути развития (вплоть до физического унич­тожения, например, индейцев), нарастание антропогенных угроз уничтожения человечества (оружие массового уничтожения, заг­рязнение природной среды, исчерпание ресурсов и т.п.).

Все же главным негативным результатом, провидимому, следу­ет признать ослабление и разрушение общественных связей и ду­ховных ценностей, обеспечивающих единство и жизнеспособность общества, коллективов, социальных групп, предотвращающих раз­витие антиобщественных, антигосударственных групп и организа­ций. Мы в России сейчас увидели и прочувствовали эти результа­ты в наиболее наглядном варианте катастрофы, превращения нор­мально функционирующих государства и экономики в криминальное общество (см. разд. 4). Однако их глубинные причины имеют обще­мировой характер. Они не приводят к разрушительным результатам в развитых странах, поскольку компенсируются огромными матери­альными ресурсами и ростом технических достижений. Но опас­ность распада общественных связей не устраняется.

Россию - Советский Союз по многим характеристикам можно рассматривать как самостоятельную ("православно-коммунистичес­кую") цивилизацию. Коммунистическая идеология и СССР были пер­вой попыткой построить жизнь в масштабах целой страны на осно­ве системы ценностей нового времени, но свободной от тотально­го подчинения экономике, и реально противостоять экспансии экономической цивилизации. После разрушения СССР проблема без­раздельного господства экономической цивилизации и ценностей Запада становится одной из важнейших проблем развития челове­чества как в духовном плане, так и в практической сфере устро­ения общества.

Иудейские пророки принесли в мир представление, что мир не статичен, что он имеет историю, что его движение имеет цель и смысл. И Христос показал причастность к этой истории каждого человека, показал, что человек своими действиями и помыслами участвует в истории, т.е. в творении мира, наряду с Богом. Од­нако до нового времени человек редко наблюдал на протяжении своей жизни устойчивое развитие, которое укрепило бы его веру в себя как в творца Истории. Но восприятие участия в Истории, исторического творчества как одной из главных надличностных ценностей постепенно распространялось от элитных групп и клу­бов, философов, ученых и масонских лож до широких масс треть­его сословия, а затем до интеллигенции, пролетариата, и, нако­нец, стало фактически общемировым духовным феноменом.

Идеологическая война, которая несколько последних десяти­летий ведется западными аналитиками, спецслужбами и СМИ против СССР и России, направлена в значительной мере именно против "участия в Истории" как опорного символа надличностной системы ценностей и символов. В последние десятилетия к этому хору присоединились и прозападные российские либералы. Это направ­ление образно сформулировал Борис Парамонов в одной из передач радиостанции "Свобода" в 1997 году. Он призывал русских "раз­менять Величие на Счастье", "уйти со сцены", "сменить Историю на Биографию". Слов нет, воспевание быта, мещанства, разочаро­вание в политике найдут понимание у очень многих россиян: ХХ век Россия прожила на пределе исторического накала. Но значит ли это, что в следующем поколении будет безраздельно господс­твовать идеал домашнего счастья? Для людей определенного пси­хологического типа счастье не может быть домашним.

Еще Герцен писал, что людей, способных на великие сверше­ния, всегда достаточно. Они появляются откуда ни возьмись как только понадобятся Истории.

Творение человеком Истории часто приводит к войнам, рево­люциям, террору. Но человечество не было бы тем, что оно есть, если выкинуть из его истории эти "эксцессы". Это был бы ка­кой-то другой биологический вид. Вряд ли это отвечало бы за­мыслу Бога о человеке. Когда Истории не требуются боевые гене­ралы или капитаны индустрии (хоть капиталистической, хоть со­циалистической), многие из тех, кто создан для исторических свершений, пополняет ряды мафиозных банд или спившихся бомжей. Но речь не только о них. Ощущение участия в Истории давно ста­ло существенным фактором, устремление которого несомненно ока­жет деструктивное воздействие как на общество, так и на част­ную жизнь многих его членов. "Проект" дискредитации самой идеи участия в Истории в нынешней России в значительной степени удался. В результате молодежь, следующее поколение, оказалось обездоленной.

Все, кто в сознательном возрасте встретил оттепель 50-х годов, пережили освобождающее воздействие Ремарка и Хемингуэя. Однако стремление нынешних идеологов свести только к абсурду и заблуждениям трагические события прошедшего века, выглядит не менее бессмысленным и явно более бесплодным. Большая часть на­ших детей восприняла как аксиому, как очевидность лукавую про­поведь индивидуализма о том, что все политики либо дураки, ли­бо циники, что государство - источник зла... А многие пошли дальше и решили, что единственная ценность - это личный успех и личное благополучие. Остальное - ложь и лицемерие. Конечно, таких было много во все времена. Но сейчас крушение традицион­ных ценностей приняло обвальный характер. Не все сумеют найти такие необходимые для духовной устойчивости ценности, как Ро­дина, Коллектив, Долг, если они в какой-то момент поймут  ущербность, убогость своего "личного благополучия".

 

Литература к разделу 1.

1. Кургинян С.Е.,  Аутеншлюс Б.Р., Гончаров П.С., Громыко

Ю.В., Овчинский В.С. Постперестройка: концептуальная модель развития нашего общества, политических партий и общественных организаций. - М., Политиздат, 1990.

2. Коэн С. Большевизм и сталинизм. - "Вопросы филосо­фии", 1989, N7.

3. Пребиш Р. Периферийный капитализм: есть ли ему аль­тернатива? - Ин-т. Латинской Америки РАН, М. 1992.

4. Касьянова К.  О русском национальном характере.  - М. Ин-т национальной модели экономики. 1994.

5. Волконский В.А., Пирогов Г.Г. Россия на перепутье. - "Новый мир", 1996, N1.

6. Волконский В.А.  Либерализм - социализм -  патриотизм.

М., Диалог - МГУ, 1997.

7. Волконский В.А.  Институциональные проблемы российских реформ. - М.,Диалог-МГУ, 1998.

8. Шафаревич И.Р. Духовные основы российского кризиса ХХ века. Издание Сретенского монастыря, М., 2001 - М.Диалог-МГУ,

1998.

9. Туроу Лестер К. Будущее капитализма: как сегодняшние экономические силы формируют завтрашний день. - Новосибирск, "Сибирский хронограф", 1999.

10. UNDP.  Human Development Report. 1990-1994, N.-Y.

11. Неклесса А.И. Неопознанная культура. - РАН, Научный Совет по проблеме мировой культуры, М., 2001.

12. Знания на службе развития. Отчет о мировом развитии 1998-1999. - М., Изд. "Весь мир", Всемирный банк, 1999.

13. На пороге XXI века. Доклад о мировом развитии 1999-2000. М., Изд. "Весь мир" Всемирный банк, 2000.

14. Wallis J.J., Nort D.C. Measuring the Transaction Sec­tor in the American Economy, 1870-1970. - In "Long-Term Fac­torz in American Economic Growth", Chicago, Univ. of Chicago Press, 1986.

15. Волконский В.А., Гурвич Е.Т., Кузовкин А.И. Ценовые и финансовые пропорции в российской экономике. - "Проблемы прог­нозирования", 1997, N3.

16. Неклесса А.И. Конец эпохи большого модерна. - М. Ин-т экономических стратегий, 1999.

17. Теневая экономика: корни, масштабы, угрозы. - Заседа­ние общественно-политического клуба "Альтернатива"."Позиция", 1990, N1.

18. The Underground Economy. Wash., 1980.

19. Т.Корягина. Теневая экономика в России."Politekonom", 1997, N 1.

20. М.Левин, Г.Сатаров. Явление коррупции России.- "Неза­висимая газета", 2.10.1997.

21. Becker Gary S., Stigler George. Law Enforcement, Mal­feasance,  and Compensation of Enforcers. - "Journal of Legal Studies, 1974, N3.

22. Tullock Gordon. Rent Seeking. The Shaftesbury Papers.

- Cambridge, 1993.

23. Руперт Притцль. Коррупция, рентоориентированное пове­дение и организованная преступность в России. - Politeconom, 1997, N1.

24. Окружное послание "Evangelium Vitae" папы Иоанна Пав­ла II о ценности и нерушимости человеческой жизни. - Париж - Москва, 1997.

25. Неклесса А.И. Осмысление нового мира. - "Восток",2000 N4.

26. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. - "Вопросы филосо­фии", 1989, N3.

27. Герцен А.И. Избранные  философские произведения, т.2.

- Гос. изд. политической литературы, 1948.

28. Волконский В.А. О природе кондратьевских "длинных волн". "Экономика и математические методы"6 1992, т. 28, вып.

2.

29. Элькин А. Коренное население Австралии. - М., 1952.

30. Гундаров И.А. Почему умирают в России, как нам вы­жить? - М., изд. "Медиа сфера", 1995.

31. Гундаров И.А.  Пробуждение: пути преодоления демогра-

фической катастрофы в России. - М.Центр творчества "Бело­водье", 2001.

32. Аверинцев С.С. Христианство - Статья в "Философской энциклопедии", т. 5. - М., изд. Сов. энциклопедия, 1970.

33. Ильин И.А.  Путь духовного обновления.  В сб. "Путь к очевидности". - М. Изд. "Республика", 1993.

34. Ницше Ф. Воля к власти. Соч., т.9, - СПб, 1910.

35. Фёрстер-Ницше Е. Возникновение "Так говорил Заратуст­ра". - В кн. "Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра", СПб,

1913.

36. Хайдеггер М.  Слова Ницше "Бог мертв". - "Вопросы фи­лософии", 1990, N 7.

37. Янков В.А.  Эскиз экзистенциальной истории.- "Вопросы философии", 1998, N5, с. 5-28.

38. Осипов Ю.М.  Экономическая цивилизация и научная эко­номия. - В сб.  "Экономическая теория на пороге XXI века - 3", под ред. Ю.М.Осипова и Е.С.Зотовой, М., Юрист, 2000.

 


Раздел 2. Психологические типы и устройство общества.

 

2.1. Психологические типы и примеры их роли в общественных процессах.

Многие склонности и способности индивида, а потому и ха­рактеристики его поведения, предопределены устойчивыми чертами психики, составляющими его психологический тип.

Аналогично можно утверждать, что распространение и влия­ние тех или иных учений и верований среди народа, а также уко­ренившиеся в обществе институты и стереотипы поведения в зна­чительной мере определяются господствующим в этом народе пси­хологическим типом личности (или пропорциями, в которых предс­тавлены в нем разные типы). Пока почти нет серьезных исследо­ваний, раскрывающих влияние господствующего психологического типа (национального характера) на культуру, религию народа или "исторический выбор" им политического или социально-экономи­ческого строя. Еще меньше надежных данных о причинах, опреде­ляющих основные черты национального характера или его измене­ние (изменение пропорций, в которых представлены разные психо­логические типы). Тем не менее, очевидно, что без категории психологического типа не удастся объяснить факты удивительной устойчивости многих черт национального характера (или "цивили­зационного кода"), которые отличают один народ от другого, или совершенно непредсказуемых последствий, к которым приводят иногда попытки "пересадки" институтов от одной страны в другую (наподобие той "реакции отторжения", которую вызвали в России "рыночные" реформы 90-х годов).

Часто человек не может воспринять тех духовных истин или культурных ценностей, которые для другого, даже живущего в том же обществе, является непосредственной очевидностью, так же как дальтоник не воспринимает различие красного и зеленого и не может оценить по достоинству живописный шедевр. Возможности развить многие психические способности человека путем воспита­ния и образования весьма ограничены. В практически и интеллек- туально ориентированном европейском обществе  наиболее  острые конфликты непонимания бывают связаны с различиями по способ­ностям парапсихологического и мистического характера, посколь­ку одаренные такими способностями всегда составляют малый про­цент от всего населения. Например, свидетельства экстрасенсов - людей, обладающих повышенной способностью восприятия биополей, что они видят ауру (нимб) над головой святого, всегда вызывали недоверие у остальных, пока супруги Кирлиан не изобрели способ фотографирования ауры. Если глубоко верующий человек говорит, что для него общение с Богом или духами ничуть не менее реаль­но, чем свидетельства пяти органов чувств, то прагматически и чисто интеллектуально ориентированным людям (другой полюс "оси мистической одаренности") гораздо легче рассматривать такие свидетельства даже со стороны близких людей как преднамеренный или непреднамеренный обман, чем поверить в их реальность. Тем более, что примеров такого обмана действительно очень много.

Наиболее фундаментальное описание психологических типов, их проявления в бытовом поведении человека и, что особенно важно для нас, в характере его мышления, художественного, фи­лософского, духовного творчества на исторических примерах дал К.Юнг [1]. Его типологическая модель основана на чисто психо­логических феноменах, таких как психические функции - мышле­ние, эмоции, ощущения, интуиция, преимущественная оценка (вни­мание, интерес) внешних или своих внутренних реальностей (экс­травертивный или интравертивный тип). Собственно, он выделяет четыре основных типа - интеллектуальный, эмоциональный, сенси­тивный (ощущающий тип) и интуитивный - в зависимости от того, какая из основных психологических функций признается более ценной, более важной. Юнг считает, что это обычно и наиболее развитая, наиболее дифференцированная функция у данной личнос­ти.

Параллельно с работой Юнга и особенно в дальнейшем появ­ляются исследования, определяющие психологические типы, исходя из близости к известным психическим болезням, и изучающие связь с биохимической основой психики (дихотомия шизоидного и циклоидного типов [2] - см. также [3], [4]), специальное исследование о влиянии внутреннего химизма, конкретно гормонов внутренней секреции ("гормональной формулы" - сочетания гипер и гипофункции тех или иных желез внутренней секреции) на внеш­ний облик и психические особенности человека [5]. К этой тема­тике можно отнести и работы о мужской и женской психике и вли­янии их на духовную жизнь и культуру (в частности, [6]).В пос­ледние десятилетия в активный словарь многих гуманитарных дисциплин вошли понятия правополушарной и левополушарной пси­хики, основанные на различии функций левого и правого полуша­рий (установленном на основе клинических и иных данных (см. [7]). Началось осмысление связи левополушарного и правополу­шарного психологических типов с духовными и культурными исто­рическими феноменами [8], [9]. 1)

----------------

1) Считается, что левое полушарие отвечает за формирова­ние абстрактных понятий и логическое мышление, в механизме ре­чи - за грамматику, правое - за формирование слов-образов и слов-символов, за накопление тезауруса и за "обратное мышле­ние". В связи с этим приведем характеристику отличий в мышле­нии китайцев от представителей других культур (связанного с иероглифической письменностью) одного из глубоких исследовате­лей-китаистов Андрея Девятого [27, стр. 13-14]: "Китайцы мыс­лят конкретно-символически, тогда как все другие - абстракт­но-понятийно... Если у всех диалектический путь познания идет "от живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике", то... у китайцев этот процесс идет к конкретному мышлению и от него к практике". К сожалению, вопрос о связи специфики китайского мышления с его правоплушарным характером в работе не ставится.

Различия в численных пропорциях индивидуумов разных пси­хологических типов в разных нациях, социально-экономических слоях одного и того же общества создают зримые различия психо­логического облика разных национальностей, социально-экономи­ческих классов и сословий.

Предположительно, мистические способности человека связа­ны с развитием более древних затылочных и теменных отделов мозга, кора больших полушарий - наиболее поздний продукт раз­вития мозга. Этому соответствует порядок включения в работу после периода поражения мозга сначала задних и только затем передних его отделов, возможность возбуждения галлюцинаций, аналогичных галлюцинациям мистически одаренных людей с помощью электростимуляции затылочных областей мозга, и др. данные.

С развитием задних и передних частей полушарий мозга свя­заны два периода усвоения механизмов речи в раннем возрасте: первый период - усвоение механизмов, позволяющих называть предметы внешнего мира (без глаголов), и второй - механизмов, позволяющих строить предложения.

Серьезное изучение с помощью современных методов социаль­ной психологии, характеристик социальных слоев, национальных различий и т.д. началось, насколько я знаю, только в последнее время. Для проблем, обсуждаемых в данной статье, образцом мо­жет служить великолепная работа К.Касьяновой [10].

К.Юнг ввел также понятия коллективного бессознательного и архетипов - образов и символов, заряженных психологической энергией и составляющих содержание этого бессознательного. Психологический субстрат, определяющий формирование архетипи­ческой основы этноса, нации, цивилизации, - то, что Юнг назвал психологическими типами. Изменения архетипов и психологических типов в историческом времени почти не изучались. Нет сомнений, что они происходят, в частности, под воздействием складывающе­гося социально-экономического (институционального) устройства общества.

Историю сообщества можно рассматривать как процесс взаим­ной адаптации господствующих психологических типов, системы архетипов и социально-экономического устройства. В этой тройке наиболее устойчивым и консервативным элементом, по-видимому, является система господствующих психологических типов. Поэтому стабильность, устойчивость социально-экономического устройства зависит от того, насколько это устройство соответствует психо­логическому типу, характерному для данного народа. Если уста­навливается, навязывается система институтов, не отвечающая психологическим характеристикам, она оказывается исторически недолговечной. А серьезные попытки революционеров (или конт­рреволюционеров, как нынешние российские реформаторы) за ко­роткий срок изменить "природу человека", создать "нового чело­века" (а не приспособить общественное устройство к наличной психологической структуре общества) всегда связаны с тяжелыми жертвами и потерями и могут приводить к деградации народа. Ко­нечно, социально-значимые типы поведения нельзя однозначно со­отнести с наличием тех или иных чисто психологических характе­ристик. Тем не менее, разные социальные роли и разные виды де­ятельности в экономике, политике, культуре требуют от человека резко различающихся способностей и склонностей. Видимо, доста­точно определенно по психологическим качествам можно выделить слой людей, готовых к монашеской жизни. Сама способность к глубокой вере и потребность в вере явно составляет специальный психологический феномен и приводят человека к религии или к тем или иным идеологическим убеждениям.

В социологических и психологических исследованиях описано мало психологических характеристик, существенных для объясне­ния явных и социально-значимых различий между разными сооб­ществами (нациями, цивилизациями, этносами) или слоями и груп­пами населения внутри одного сообщества.

Важным примером такой характеристики служит приоритет ин­теллектуального и волевого начала в западной культуре и циви­лизации. Этим чертам соответствует приоритетная ценность раци­онализма перед различными иррационалистическими теориями и идеологиями и Деятельности перед Созерцанием.

На этом языке можно определить и основные линии критики западной модели: это подавление остальных психических функций и склонностей, а следовательно и многих общественных институ­тов односторонним, "одномерным" и чрезмерным развитием этих ("буржуазных") черт психики. Наглядной иллюстрацией такого подхода служит "бунт молодежи" и ее "контркультура", провозг­ласившие "Великий Отказ" и ненависть к самым цивилизационным основам "буржуазной", западной системы в послевоенные десяти­летия - в 50-60-е годы, т.е. в период ее наиболее успешного развития. Как в декларациях создателей контркультуры, так и в практике молодежного движения провозглашались и реализовыва­лись: освобождение инстинктов; предпочтение чувственному и мистическому опыту; интуиции и воображению, а не рациональному знанию; невербальному выражению своего опыта (т.е. не надо оформлять его в слова) [11, с. 125].

Один из идеологов контркультуры, американский психолог Норман Браун, подхватывая полемику Руссо с Декартом, заостряет ее: "Сущность человека состоит не в мышлении, как полагал Де­карт, а в желании". Идея использования наркотиков для открытия "мистического измерения" превратила психоделию в средство пре­одоления своего разумного, сознательного "я" и необходимый элемент новой культуры. "Можно ли быть человеком без ЛСД?" - писала одна из "подпольных" хиппианских газет, - Ответ бесспо­рен: нет!" На алтарь религии "освобождения от всемирного паука- Разума и паутины его" (выражение Ф.Ницше) были принесены многие жертвы. Многие прославленные звезды рока и бита умерли от наркотиков, оставив как бы образцовые жития служителей но­вого культа.

Особое значение имеет психологический фактор при формиро­вании социального и культурного типа радикала. Ряд исследова­телей "новых левых" движений констатируют, что множество весь­ма разнородных по целям и установкам групп и представителей этих движений объединяет не программная или социальная, а только духовно-психологическая общность и некоторые самые об­щие идейные истоки [12]. Объединяющим началом этих групп приз-

нается резкая враждебность ко всем реально существующим в мире

структурам власти, "резкая враждебность к традиционному либе­рализму (в "отчужденном" варианте), отрицательное отношение к добродетели "терпимости", смутная вера в "Закат Европы" (И.Хау). Наряду с таким "самоопределением через отрицание" в области социально-политических "программных" установок, их объединяет "стиль действия и наличие утопической цели, ... тогда как все иные идеи и организационные формы остаются очень зыбкими" (Р.Левенталь). Дж.Джонсон так характеризует "интерна­циональный" тип бунтаря, экстремиста: максимализм и горячечное нетерпение в определении своих целей и путей их достижения, отсутствие достаточно четких теоретических разработок, склон­ность указать на конкретного виновника ситуации; ситуация час­то воспринимается им как тупиковая; стремление охватить унич­тожающей критикой все стороны общества и основные культурные ценности.

В этих описаниях сквозит некая психологическая основа, объединяющая их с наиболее экстремистскими группами как левых, так и правых, революционных и контрреволюционных движений, а также некоторых средневековых сект, - неприятие существующего мира, стремление к радикальным переменам, не так уж важно, в какую сторону (по принципу "нехай гирше, да иньше"). Ниже мы вернемся еще к опыту "молодежного бунта".

Здесь нет возможности изложить специальную большую тему о связи длинных волн Н.Кондратьева (50-летние циклы) с периоди­ческими повторениями циклической смены господствующей полити­ко-идеологической ориентации и доминирующих художественных стилей в искусстве и архитектуре. Принято считать, что конд­ратьевские циклы имеют экономический характер. Об этом имеется огромная литература, и в большинстве работ анализ самого фено­мена и его причин ограничивается только экономическими факто­рами. Между тем, рассмотрение изменений примерно через каждые 25 лет доминирующих тенденций в культурной и политической кар­тине общества делает вполне правдоподобной гипотезу, что в ос­нове этих перемен лежит замещение в его элитном слое одного психологического типа другим со сменой поколений. В работах [9], [13] прослежены эти культурно-политические циклы в исто­рии России за последние три столетия. В [9] смена фаз истори­ческого цикла связывается конкретно с попеременным доминирова­нием "левополушарного" и "правополушарного" типов. Заметим, что эти циклы хорошо прослеживаются уже в XVIII - начале XIX вв., когда ничего похожего на капиталистические циклы в России быть не могло.


2.2. Некоторые социально-психологические черты русского характера.

В течение нескольких веков как лево-либеральная, так и социалистическая идеология и пропаганда доказывали, что все народы одинаково талантливы, что различия в способностях и склонностях характеризуют только отдельных их представителей, но не целые нации. Проблема неравенства людей и народов обычно рассматривается только в экономическом, так сказать, в коли­чественном аспекте. Между тем, в обыденном сознании прочно укоренено убеждение, что есть народы "торговые", и есть неспо­собные к этой деятельности (в России каждый ежедневно видит, что рынки в крупных городах "схвачены" азербайджанцами и дру­гими "лицами кавказской национальности"), есть народы, способ­ные к созданию сильного государства, есть - славящиеся своими воинами. Несомненно, во многих случаях такие "национальные особенности" объясняются чисто социально-экономическими причи­нами (например, монопольным положением кавказцев в России по производству и торговле фруктами). Однако имеются серьезные исследования, свидетельствующие, что разнонаправленность спо­собностей, интересов может иметь и более глубокие корни - в истории, традициях, культуре, коллективном бессознательном, в доминирующем склонностей, определяемая историей, традициями, культурой, коллективным подсознательным и доминирующем психо­логическом типом. Совсем разных психологических качеств требу­ет работа в торговле, вообще в сфере рыночного посредничества (общительности, личной инициативы) и на крупном индустриальном предприятии (умения руководить и подчиняться дисциплине). И это вовсе не расизм. Это различия, в первую очередь, не коли­чественные, а качественные.

В книге К.Касьяновой [10] приводятся результаты сравни­тельного анализа (с помощью современных методов тестирования) достаточно представительных выборок россиян (советских граж­дан) и американцев, демонстрирующие вполне значимые различия по большинству фундаментальных психологических характеристик.

Одно из важнейших отличий российского психологического типа от американского - "репрессивная" модель ответа на ситуа­цию. Репрессия - это функция надсознания, сверхсознания, это механизмы, контролирующие поступление в сознание (или исключа­ющие из сознания) не одобряемых импульсов и содержаний , исхо­дящих из фрейдовского id - "оно". З.Фрейд различает в сверх-сознании супер-эго, которое действует как запрещающая совесть, не допускающая в сознание (или исключающие из него) некоторые виды инстинктивной активности, и носит принудитель­ный характер. Эго-идеал - комплекс сознательно принимаемых и искренно желаемых стандартов добра и высшего блага, который обеспечивает позитивную устремленность к идеалам путем супрес­сии (частный вид общего понятия репрессии).

В русской ментальности в результате тысячелетнего гос­подства православия, эго-идеал - это в первую очередь, идеал смирения и терпения. [10, с. 107-112]. Возможны два принципа существования общества и культуры: "либо изменения и приспо­собления к себе окружающей культуры, либо сохранения ее и приспособления себя к ней. Первый принцип максимизируется в западноевропейской и производных от нее культурах... Мы восп­ринимаем эти эталоны на рефлекторном уровне. А на уровне "со­циальных архетипов" реализуем, по-видимому, второй принцип".

Для российской цивилизации, постоянно испытывающей мощное воздействие "экономической цивилизации" Европы и сохраняющей наследие восточных империй, наиболее актуально различие психо­-

логических характеристик "рыночников" и "государственников".

Вот данные, приведенные в книге [10] по группе перемен­ных, характеризующих господствующий тип общения. Русские по всем шкалам выбирают значения, соответствующие (по Т.Парсонсу) склонности к "диффузному общению" в противоположность амери­канцам, демонстрирующим "конкретное общение". Конкретный тип общения характеризуется тем, что человек устанавливает связи с разными людьми для разных целей общения (с одними занимается туризмом, с другими беседует на философские темы и т.д.). При диффузном общении человек выбирает себе друзей, круг общения не для реализации тех или иных конкретных целей, а по некото­рым общим признакам, характеризующим их как личности. При этом круг общения складывается медленно и не просто и характеризу­ется определенной замкнутостью. Устанавливаются тесные и ус­тойчивые связи, которые если разрываются, то весьма болезненно и только при крайних обстоятельствах. Естественно предполо­жить, что носители культуры или представители психологического типа, предпочитающего диффузное общение (русские) должны быть менее способны к деятельности "торговой", точнее, посредничес­кой, и более способны к производственной деятельности, требую­щей психологической "притирки" друг к другу членов относитель­но узкого и постоянного коллектива. Эта гипотеза становится особенно убедительной при рассмотрении конкретных шкал, обна­руживающих различия в типе общения. Эти шкалы К.Касьянова ин­терпретирует как "трудность в завязывании контактов, медлен­ность вхождения в новую социальную среду, суженность сектора общения", наряду с "умением считаться с мнением окружающих", "сохранением и налаживанием согласия с другими людьми, стрем­лением к сохранению и поддержанию отношений в группе" (шкала "конселорности") [10, с. 50, 55, 61]. Общий результат можно суммировать понятием "социальный интроверт", склонность брать много от немногих.

В то же время высокие значения по шкале "конселорности" могут быть интерпретированы как склонность русских "работать на согласие", склонность к коллективизму. Шкалы "эго-сверх­контроль" и "альтруизм" свидетельствуют о высоком значении для нас долга и иных моральных, а не юридических (не формализован­ных) образцов, заложенных в нашем сверх-Я. Это качество нашей культуры составляет и базу для высокой ценности служения госу­дарству.

Отличие русских в "характере общения", в высокой ценности межличностных отношений можно связать также с характером моти­ваций труда и творчества. Необходимой частью творческого труда служит стремление "воплотиться во внешнем мире", "закрепить себя в мире". Согласно Марксу, труд должен превратиться из тя­желого бремени в труд творческий, в первую жизненную потреб­ность. Этот процесс в современном постиндустриальном обществе прослеживает, в частности, А.Бузгалин. Он пишет [14, с. 10]: "в отличие от "обыкновенного" труда, целью и мотивом которого является продукт", творческий труд "сам по себе, как процесс, есть цель и стимул, его содержание не отчуждаемо, отчуждаем лишь материальный продукт" [55, с.10]. По-видимому это предс­тавление стоит уточнить. Не просто процесс труда является сам по себе целью и мотивом (тружусь ради удовольствия, "удовлет­воряю свое любопытство" и т.п.), а возможность благодаря этому труду "воплотиться во внешнем мире", закрепить себя в мире" (выражения П.Флоренского), в частности, результат труда должен получить признание современников или потомков. Так вот, "носи­тель нашей культуры больше склонен закреплять себя в своеоб­разном материале, а именно - в других людях" [10, с. 258].

Интересно сопоставить эти выводы с приводимыми К.Касьяно­вой реферативными данными о японской этнической культуре. Ряд черт несомненно сближает японский тип культуры с русской. Это "преувеличенное сознание роли социальных связей и общественных обязанностей", признание высокой ценности государства. Наряду с этим имеется существенное отличие японцев, которых никак не назовешь "социальными интровертами". Для них характерны "эмпиризм", "практицизм", "утилитаризм и прагматизм" в смысловой сфере, "эмпиризм", "преобладающее внимание к событиям и фактам по сравнению с абстрактными законами и умозаключениями, а так­же к частностям по сравнению с общими понятиями. Это типичные черты экстраверта, которые несомненно помогли японцам вырваться в лидеры современной либерально-рыночной экономики.


2.3. Психологические типы и критерий прогресса в устройстве общества.

Теперь, после описания примеров связи социально-психоло­гических характеристик с общественными процессами, возможно не покажется чистой схоластикой следующая гипотеза о главном кри­терии исторического прогресса.

Господствующие технологии производства, общественное уст­ройство (классовая или сословная структура, государство, идео­логия), общепринятые идеологические установки могут способс­твовать успеху людей с определенными психологическими чертами (тем или иным социально-психологическим типам). В их руках оказывается власть, деньги, моральный авторитет, из них рекру­тируется элита. Другие психологические типы оказываются угне­тенными, их представители не находят применения своим талан­там, эмигрируют и накапливают ненависть к режиму. Специалисты по биологической эволюции, по системам биоценоза знают, что только достаточное разнообразие видов, обладающих резко разли­чающимися механизмами адаптации и потенциями развития, делает систему надежной и способной к длительной и эффективной эволю­ции. Это теоретически обосновано в трудах по теории систем. Если бы в период подавляющего господства древних ящеров не оказалось на планете редких популяций млекопитающих, затерян­ных в своих узких экологических нишах и тогда еще очень несо­вершенных, животный мир наверно до сих пор остался бы на уров­не насекомых и рыб.

Смену цивилизаций, социально-экономических укладов и фор­маций можно представлять как выявление все новых и новых спо­собностей и склонностей людей, которые общество сумело оценить и обратить себе на пользу. История человечества - последова­тельное раскрытие возможностей человеческой природы, увеличе­ние числа "изменений", по которым оценивается личность, числа направлений, по которым канализируется энергия и стремления людей. Благодаря этому все большее число людей может найти место в жизни,  почувствовать свою уникальность и ценность для жизни.

Можно предположить, что в период относительной разобщен­ности малых родоплеменных групп, когда жизнь жестко регламен­тировалась традициями и примитивными религиозными верованиями, главную роль в группе играли люди властного темперамента и об­ладатели мистических и парапсихических способностей.

Важнейшим этапом в развитии общественного устройства и в формировании культурных, цивилизационных механизмов психики стало возникновение государства. В элиту должны были выдви­нуться люди с талантами политических деятелей, администрато­ров, военачальников. Эта новая форма организации общества, су­дя по устойчивости и длительности существования древних госу­дарств, была гораздо более эффективна, чем прежние. Она опира­лась на людей с развитой способностью подчинять свою жизнь надличностным ценностям, стимулировала развитие механизмов сверх-сознания - супер-эго и эго-идеала.

Параллельно в различных регионах мира в рамках различных региональных систем вырабатывалась техника общения с божеством и сверхчувственными сущностями, развития парапсихологических возможностей человека, очищения и освобождения духа от телес­ных, материальных зависимостей (буддизм и йоги в Азии, христи­анские мистики и святые на Ближнем Востоке и в Европе).

Радикальная переоценка общественных ценностей связана с возникновением христианства. Христос открыл новое измерение для оценки человека, направления его усилий и общественных ре­зультатов его деятельности, связанное со способностью к любви и самопожертвованию не во имя только личного спасения, но во имя других людей, с углублением внутренней, духовной жизни, позволяющим обрести духовную свободу, не уходя от проблем об­щества.

В конце средних веков в Западной Европе сформировались условия для возникновения "экономической цивилизации" [15] и массовой реализации возможностей "предпринимательского" типа. С установлением капитализма этот тип стал господствующим в об­ществе.

Быстрый рост престижа и влияния науки в Европе, а вместе с ней и людей с собственно интеллектуальными способностями, начинается, видимо, с XVI-XVII вв.1)

-------------------

1) В Китае престиж интеллектуальных способностей еще с древних времен поддерживался системой экзаменов на замещение государственных должностей.

Идея оценивать устройство общества по "разнообразию людс­ких характеров" (выражение Дж.Стюарта Милля), которые оно по­рождает, в той или иной форме высказывалась разными философа­ми. Применение ее к психологическим типам - ее самая естест­венная конкретизация. Еще Вильгельм фон Гумбольдт (конец XVIII в.) писал: "Цель человечества есть развитие в своей среде наи­большего разнообразия". Однако вопрос, какое же устройство об­щества этому способствует, решался ими по-разному. В.ф.Гум­больдт и С.Милль заботятся только о свободе - свободе от госу­дарства и от деспотизма общественного мнения.

Казалось бы, с точки зрения возможностей для развития личности разных психологических типов наилучшим идеологическим принципом является либерализм. Однако наиболее известные кри­тики западного устройства общества, характеризуемого макси­мальным в истории либерализмом в политической и экономической сфере, обвиняют его именно в отсутствии разнообразия. По выра­жению Константина Леонтьева [16, с. 82], в Европе происходит процесс "упростительного смешения". Выравниваются условия в разных странах и областях, смешиваются сословия, стираются различия в воспитании и т.д. К.Леонтьев был одним из идейных отцов быстро развивающейся теперь теории цивилизаций или этно­генеза. Наиболее плодотворный период развития каждой культуры он характеризует как "цветущую сложность", которую понимал как разнообразие в единстве.

Этому противоречит распространение единых принципов, це­лей, идеалов экономической цивилизации. Для плодотворного раз­нообразия недостаточно свободы, если главным условием всякого успеха, власти, возможности реализации любой идеи служат деньги, если главной целью, одобряемой обществом, является матери­альное благосостояние. Не свобода соревноваться в нахождении самых эффективных способов достижения богатства и власти в единообразных общественных условиях, а наличие разнообразных "общественных положений" служит главным условием и стимулом для развития индивидуальности, для возникновения сильных и оригинальных человеческих характеров, для прогресса челове­чества.

Расхождение между либералами и консерваторами типа К.Ле­онтьева в том, должно ли государство официально признать су­ществование разных "общественных положений" в сложившейся структуре социально-экономических слоев и групп, поддерживать нормальные для них условия жизни, регулировать изменения в этой структуре и т.д.

К.Леонтьев, идейный консерватор и сторонник сильного го­сударства, был убежденным противником тоталитарного единообра­зия. Вот как современно звучит его предостережение о "быстром единообразии" при объединении под общей властью родственных народностей: "примеры большой Италии и великой Германии дока­зывают, что объединение племенное, увеличивая на короткое вре­мя силу государства, ослабляет культурную плодотворность об­щества" [15, с. 114].

Одно из главных обвинений коммунизма - унификация, обез­личивание, нивелировка людей, разрушение таких надличностных объединений, как нация, семья, религия. К.Маркс называл такие учения "казарменным социализмом". На самом деле, если комму­низм и можно винить в грехе обезличивания и разрушения тради­ционных общностей, то в этом он является не больше, чем верным последователем западного капитализма и всей экономической ци­вилизации, которую можно назвать Великим Нивелировщиком и Ве­ликим Антитрадиционалистом.

Сейчас понятие тоталитаризма западная пропаганда одноз­начно связывает с суперэтатистскими обществами фашистского или коммунистического типа. Между тем единомыслия в главных вопро­сах политики и идеологии в либеральных западных странах отнюдь не меньше. Системы контроля общества не только за поведением своих членов,  но и за их идеологической  лояльностью  всегда были там не менее эффективны. Просто этот контроль осущест­влялся другими (более гуманными?) механизмами. В последнее время в среде интеллектуалов все чаще появляется термин "тота­литарная демократия" (см., напр.,[17]). Один из наиболее глу­боких экономистов второй половины ХХ века, лидер группы, соз­давшей теорию периферийной экономики, Р.Пребиш формулирует свой вывод с полной отчетливостью: "политический и экономичес­кий либерализм становятся несовместимыми", "ради достижения полного либерализма приходится жертвовать либеральной демокра­тией со всеми вытекающими отсюда последствиями для индивиду­альных свобод и прав человека" [18, с. 261 и 38].

Если тоталитаризм коммунистического типа связывается с антиутопией Орвела "1984-й", то тоталитаризм западной демокра­тии - с антиутопией Олдоса Хаксли "Прекрасный новый мир".

Способность обеспечивать возрастающее удовлетворение пот­ребностей все большего количества людей приводит к тому, что протест против существующего порядка, неподчинение Системе представляются социально бессмысленными. Общество настолько богато, настолько рационально управляется, настолько искусно манипулирует общественным мнением, что любой протест интегри­руется Системой.

В своей  наиболее  известной  книге  "Одномерный человек"

Г.Маркузе пишет: "Огромное число спиритуалистических, метафи­зических и богемных установок, которые могли бы породить внут­реннюю духовную среду, противостоящую status quo, оно, (запад­ное общество - В.В.) легко переваривает как часть своей оздо­ровительной диеты" [19, с.18]. В результате утрачивается вто­рое, внутреннее измерение жизни индивида (семьи), антагонис­тичное внешним нуждам, происходит тотальное поглощение индиви­да, его идентификация с обществом. Человек и общество стано­вятся одномерными.

Диагноз одномерности Г.Маркузе вполне оправданно относит не только к развитым капиталистическим странам, но и к излишне бюрократизированному и отдавшему приоритет чисто материальным целям послевоенному советскому обществу, которое обеспечивало господство своего истеблишмента другими средствами, но в ос­новном болело теми же болезнями.

Что этот контроль и субъективно воспринимался большой частью общества на Западе (возможно и большей, чем в "тотали­тарных" странах советского блока) как невыносимый, подавляю­щий, - лучшим доказательством этого (или по крайней мере, наг­лядной иллюстрацией) служит мощное движение сопротивления "системе" внутри самого западного общества - "бунт молодежи" 50-70-х годов, породившее свою контркультуру. Правда, выступив с мессианской претензией на формирование "нового сознания", "нового варварства", освобождающего стихийные силы жизни, "закрепощенные" буржуазной культурой, оно на удивление быстро выродилось [11]. Часть контркультуры, связанная с темами "сек­суальной революции" влилась в русло высокодоходного порно-биз­неса. Коммуны хиппи, от которых ждали создания "новой, неаг­рессивной разновидности человека" (через марихуану и ЛСД), быстро срастались с преступным миром по каналам торговли нар­котиками. Кумиры рок-музыки стали получать фантастические ба­рыши. Наиболее непримиримые противники "Системы" и атомной бом­бы как ее наивысшего порождения, превратились в "красных" террористов, покупающих оружие у неонацистов.

Нельзя не согласиться с авторами [20], что доминирование любой из подсистем общества, если оно переходит некоторые пре­делы и ведет к подавлению других подсистем, действует разруши­тельно на все общество, - будь то излишняя экономизация или этатизация, милитаризация или клерикализация. Каждая цивилиза­ция находит свое, наиболее ей соответствующее сочетание роли этих подсистем и допустимые границы их автономности. Сейчас распространение экономических принципов и норм на другие сферы жизни общества явно перешло разумные пределы, и как всякое "доведение до абсурда", породило тяжелые болезни общества. Если гипертрофия государства привела в СССР к закры­тому обществу и подавлению хозяйственной инициативы, то ги­пертрофия экономических принципов и целей в мире ведет к кри­минализации во всех сферах жизни, разрыву общественных связей, деградации значительной части человечества.

Официальная либеральная идеология помогала вытеснять мо­раль из хозяйственной сферы жизни, оставив только (в лучшем случае!) соблюдение юридических норм: "Разрешено все, что не запрещено".

Если применить критерий сохранения разнообразия ко всему человечеству, то актуальная задача сейчас - сохранить незапад­ные цивилизации, накопленные ими духовные и культурные богатс­тва, выработанные типы общения и отношения к страданию и к счастью, уберечь их от усиливающейся экспансии, от нивелирую­щего давления "тотального экономизма" и одномерного рациона­лизма. Во всяком случае, перед российской цивилизацией угроза исчезновения встала как вполне реальная.

Серьезная причина нынешнего кризиса российского общества и ослабления государства - духовный и идеологический раскол общества, который имеет глубокие корни в культуре, историчес­ких традициях и социально-психологических особенностях российской цивилизации.

Одна часть общества - это люди, в силу своих психологи­ческих особенностей, родственных и жизненных связей и иных причин склонные и способные к самостоятельной коммерческой или посреднической деятельности в условиях рынка. Другая часть - люди, более склонные и способные к совместной работе в больших коллективах крупных предприятий или государственных структур, к дисциплине подчинения и руководства.

Россия не пережила реформации, и для русского человека материальные богатства и экономическое преуспевание никогда не сочеталось с духовными, смысловыми символами, он не ощущает частную собственность священной.

В настоящее время ряд факторов (демонстрационное влияние успешного развития лидирующих капиталистических стран, излиш­нее огосударствление экономики в СССР, мощное воздействие за­падной культуры через СМИ) породили у большой части россиян недоверие к государству и всем общественным структурам. Значи­тельная часть молодежи восприняла установку: лучшее, чего мож­но добиться в жизни, - это богатство и благополучие для себя и своей семьи.

Однако настоящий трудовой энтузиазм, интеллектуальное подвижничество, массовая инициатива по налаживанию жизни и по­рядка, подъему производства могут охватить общество только с укреплением веры в надличностные ценности, в то, что твой труд, твое терпение, твой героизм нужны не только тебе, но и Родине, а Россия нужна не только нам, но и миру. В России всегда было (и есть сейчас) достаточно людей, готовых к служе­нию и верности Народу и Государству, если они видят, что госу­дарство старается установить справедливость и борется за инте­ресы народа.

Этот фактор необходимо специально учитывать при формиро­вании идеологической и даже экономической политики. Дело не только в необходимости преодоления недопустимых разрывов в до­ходах и богатстве, которые углубляют и обостряют раскол идео­логический. У России есть вполне позитивный опыт социаль­но-экономического устройства, при котором "рыночники" и "госу- дарственники" могут найти применение своим склонностям и спо­собностям, окажутся востребованными. Это двухсекторная струк­тура экономики типа российской экономики периода 20-х годов (НЭПа). Сильный государственный сектор, включающий основные топливно-сырьевые предприятия, приносящие ренту природных ре­сурсов, и другие крупные доходообразующие предприятия и струк­туры. Остальная экономика - рыночный сектор. Государство конт­ролирует основные финансовые потоки и благодаря этому способно определять основные условия работы остальной экономики в ры­ночном режиме, не упуская из-под своего контроля главные пара­метры и пропорции развития.

В период НЭПа в СССР были достигнуты исключительно высо­кие темпы экономического роста - по 44% в год. Это было первое "экономическое чудо" в ХХ веке. Потом этот опыт активного участия государства в экономике и руководства рыночным секто­ром был использован (в разных формах) Ф.Рузвельтом для выхода из Великой Депрессии, Францией и Японией после 2-й мировой войны, Китаем - в последние два десятилетия, Индией - после обретения независимости и т.д. Именно за счет сочетания рынка и государственного руководства были осуществлены наиболее впе­чатляющие экономические рывки. Об экономических основах двух­секторной модели см. в разд. 4.

Экономический рост, конечно, необходим России, также как развитие науки и образования. Но чудо превращения сегодняшней России снова в великую Державу могло бы прийти только от мо­настырей и философских школ, где зародится новый Смысл, новая Надежда и Ожидание. И тогда алчущие правды пойдут с Запада и Востока.


2.4. Либералы и государственники в западной цивилизации.

Противостояние либералов и государственников - вовсе не своеобразие России. Оно составляет основной пафос различия германской и англосаксонской ветвей западно-европейской куль­туры. Наиболее острую форму идеологическое расхождение между ними получило в XIX и в XX веке, когда Англия стала лидером капиталистического развития и либеральной идеологии, а Герма­ния - основной базой формирования антирыночной, в основном го­сударственнической идеологии. Разновидности социалистического течения мысли представляют собой различные варианты восстания против экономической цивилизации. Если марксистское коммунис­тическое учение было воспринято Россией и реализовано в виде русского большевизма, то другая ветвь ("прусский социализм"), соединившись с национализмом и расизмом, привела в ХХ веке к возникновению фашизма.

Расхождение англосаксонской и германской духовных тради­ций дало основу для геополитической теории, трактующей историю как извечную борьбу морской, или островной, и континентальной цивилизаций 1) и стало одной из причин самой страшной в исто­рии войны 2) , но все же обе традиции возникли в лоне западной цивилизации. Их общий источник - фаустовский дух, приоритет Деятельности и рационализма.

--------------------

1) У нас эту концепцию развивает и последовательно ис­пользует для конкретного политического анализа А.Г.Дугин.

2) И война России с Германией (вторая мировая), и после­довавшая за ней холодная война (третья мировая), были для Рос­сии войнами межцивилизационными. (В Советском Союзе к началу Отечественной войны западная компонента коммунизма была в зна­чительной степени "переварена" российской традицией). Война демократических стран с германским фашизмом - это конфликт  внутри-цивилизационный.

Противопоставление германской и англосаксонской тради­ций, может быть, наиболее ярко представлено в мало известной у нас работе О.Шпенглера [21], написанной в начале 20-х годов. После Октябрьской революции в России О.Шпенглер обиделся на несправедливость истории, позволившей русским присвоить себе социалистическую идею, выношенную немецкой нацией и воплощен­ную в прусской государственности. Вот как он ее характеризует. "Прусский инстинкт говорит: власть принадлежит целому. Король - только первый слуга своего государства". "Наше самое святое и великое достояние - это сознание, подчиняющее единичное лицо целому", требуя от самих себя исполнения обязанностей, а не от других предоставления прав". Прусский социализм - "это единс­тво, в котором каждый в зависимости от своей социальной цен­ности, своего таланта в области добровольной дисциплины на ос­нове внутреннего превосходства, своих организаторских способ­ностей, добросовестности и энергии, своего чувства духовной общности с другими становится на подобающее ему место".

Он противопоставляет прусскую идею социализма англосаксонской идее либерализма. В англосаксонской парадигме место человека в обществе определяется богатством и успехом. В не­мецкой - долгом и сознательной дисциплиной. Прусская этика ос­нована на презрении к богатству и личному "счастью". В ее ос­нове не "счастье", а долг. А как это реализуется? "Над жизнью господствует служебное положение ..., а не разница между бога­тыми и бедными". А вот и совсем конкретно: социализм - это "превращение рабочего в хозяйственного чиновника, предпринима­теля - в административного чиновника..." И дальше: Германия - не общество преуспевающих в конкуренции (как в обществах англосаксонского идеала), а "трудящихся каждый на своем месте, в своей общественной клеточке".  При описании прусской идеи О.Шпенглер солидаризируется с Гегелем, который в центр истори­ческого развития ставит государство: "Государство - это творческое начало истории".

В тридцатые - сороковые годы ХХ столетия приоритет об­щества и государства над личностью и их реальная власть в Гер­мании и СССР достигли явно патологических высот. На этой осно­ве иногда пытаются доказать общее происхождение этого явления из со­циалистической идеологии духовную и идеологическую близость и чуть ли не одинаковую природу этих явлений. Между тем, прусс­кий социализм и по О.Шпенглеру, и особенно в его фашистской реализации - это несомненные порождения элитарного и рацио­нально-волевого исходного духа западной цивилизации. Для русс­кой традиции и, соответственно, советской идеологии расистская идея совершенно чужда. Сердцевиной устойчивого идеологического ядра всегда является пушкинская "всечеловечность". Именно для ее реализации большевикам оказалось необходимо всесильное го­сударство. Наоборот, соединение в нацизме прусской суперэта­тистской традиции с расизмом вовсе не выглядит случайностью. Почва для расизма на Западе была подготовлена и кальвинистской предестинацией - предвечным разделением людей на избранных и отверженных, и обогащением цивилизованных стран за счет коло­ний, где в течение трех столетий сохранялось рабство, в то время как в метрополиях формировались идеи гражданского об­щества и республиканского государства "для сохранения собс­твенности" (Локк).

Если в советской идеологии (как в теории, так и на прак­тике) государство рассматривалось как инструмент установления дружбы между народами, централизованного перераспределения средств для подтягивания республик и народностей, отставших в культурном и хозяйственном развитии, то в официальной идеоло­гии немецкого национал-социализма государство немецкой нации использовалось для обеспечения господства элиты человечества над остальными (неполноценными) народностями.

Стоит заметить еще следующие отличия прусской идеи от русского социализма, которые, на мой взгляд, также свидетель­ствуют, что цивилизационные отличия между ними важнее более внешних черт, их сближающих (как правило, эти сближающие черты, кстати го­воря, характеризуют большинство народов евроазиатского континента.

 Прусский социализм - это по преимуществу идея госу­дарственности, это этатистский социализм. Российская общин­ность, коллективизм не покрываются идеей государства, не иден­тичны ей. Другое бросающееся в глаза отличие от русской идеи социализма - отсутствие принципа социальной справедливости, социальной защиты. На протяжении всей книги эти понятия не упоминаются ни разу. Лишь однажды вскользь упоминается соли­дарность. Прусский социализм - это социализм без идеи равенс­тва.

В ответ на беспрецедентное усиление государства и подав­ление личности в западном мире активизировалась либерально-ин­дивидуалистическая альтернатива, которая в послевоенные деся­тилетия вышла далеко за пределы борьбы с фашизмом и коммуниз­мом. В числе наиболее глубоких пророков-провозвестников новой религии Свободы, один из властителей дум ХХ столетия Э.Фромм. Рассмотрим его книгу "Бегство от свободы", изданную в 1941 г. в разгар войны с фашистской Германией. Э.Фромм не только ста­вит под сомнение, но и прямо дискредитирует любые социаль­но-психологические механизмы контроля общества над индивидом. Он констатирует, что фактически усилия всей социально-фило­софской мысли нового времени от протестантизма до Канта нап­равлены на замену явной, внешней власти регламентаций со сто­роны общества - властью внутренней, интериоризованной. Эта "внутренняя власть" есть нравственность, долг, совесть, от­ветственность, или "суперэго". - И видите ли, человека, обре­мененного долгом, совестью, нравственностью, считают свобод­ным!? Э.Фромм разъясняет, что это вовсе не "замена", а подме­на, не свобода, а подавление - "подавление своих естественных наклонностей, своей человеческой натуры, установление господс­тва над одной частью личности - над собственной натурой - дру­гой части личности - разума, воли, совести" [22, с. 144]. Дальше выясняется, что "подавляемая человеческая натура" - это в первую очередь спонтанные эмоции, в более широком смысле - любая спонтанная деятельность индивида.

Э.Фромм уверен,  что  именно  спонтанная активность,  "не

обусловленная некритическим восприятием шаблонов" вылечит ин­дивида "от расщепления личности" (на волю и интеллект, с одной стороны, и спонтанные эмоции - с другой), даст возможность объединиться "с миром, другими людьми и с природой". Но думаю, что современные россияне лучше, чем кто-либо другой (и лучше, чем Э.Фромм), знают, что такое "спонтанная активность", которую не "подавляет" ни долг, ни совесть. Это тот самый криминали­тет, который грабит и убивает, потому что разрушилась система ценностей советского общества и "некритически воспринимаемых шаблонов" поведения.

Восхваление именно спонтанной активности, отрицание реп­рессивной морали, навязанных извне шаблонов - это далеко не только отказ от той системы морали, которая может привести к фашистскому государству и садо-мазохистскому типу личности как его социально-психологической опоре. Это и отказ от "фаустовс­кого духа" - основного стержня западной цивилизации. Отказ от оценки человека по его способности ставить большие и далекие цели и добиваться результатов. Однако это отказ не во имя цен­ностей социализма как приоритета общества. Это шаг к системе ценностей дзен - буддизма, из которой Э.Фромм впоследствии будет много заимствовать. Э.Фромм прямо пишет: "Важна деятель­ность, а не ее результат... Жизнь не нуждается в оправдании (успехом или чем-либо еще). У жизни есть лишь один смысл - са­ма жизнь... Человек не должен быть подчинен чему-то высшему, нежели он сам... Свобода победит, если целью и смыслом общест­ва станет индивид, его развитие и счастье" [22, с. 218-220].Однако и это не все. В сущности, здесь отказ от любых надличностных ценностей, доминирование которых в психике и со­ответствующая аскеза создавали великие культуры и цивилизации на протяжении истории. Приведем предельно ясное и глубокое вы­ражение этой мысли Н.Бердяевым: "Христианская история освобож­дения человека от природы должна была привести к тому, что че­ловек ушел во внутренний духовный мир, чтобы в нем совершить какую-то огромную героическую борьбу с природными стихиями, чтобы преодолеть эту подвластность человека низшей природе и выковать человеческий образ, выковать свободную человеческую личность. Это важное дело, центральное в судьбе человека, было совершено христианскими святыми. Титаническая борьба со страс­тями мира, которую вели христианские подвижники и отшельники, совершила дело освобождения человека от низших стихий" [23, с.140-141].

Э.Фромм явился одним из провозвестников того пути, по ко­торому пошла в послевоенные десятилетия западная культура и который сейчас играет роль одной из главных "агрессивных сред", оказывающих разрушительное воздействие на духовные структуры российской цивилизации. В своей наиболее известной книге "Бегство от свободы" он описывает психологический тип "авторитарной" личности, характерный, по его же признанию, для огромной части среднего класса в Германии и в других европейс­ких странах. Это человек, склонный повелевать (приказывать) и подчиняться, ценить порядок и восхищаться сильной властью, способной его обеспечить. Люди с такими чертами характера сос­тавляют основу всякой человеческой организации. Если эта орга­низация - государство, то их мотивация включает такие высокие чувства, как долг, честь, патриотизм. Однако Э.Фромм определя­ет этот тип как садистско-мазохистский, т.е. патологический, и утверждает, что "авторитарная личность" создает психологичес­кую основу для возникновения фашизма. Э.Фромма можно понять: он писал свою книгу в период триумфального шествия фашизма по Европе. Но сама концепция представляется чистой идеологией.

Аналогичный характер, по моему мнению, имеет обвинение социализма в том, что он призывает к культиви­рованию низших психических функций, примитивных биологических инстинктов, к освобождению их от "репрессивного" контроля ра­зума и иных высших слоев психики, созданных развитием культуры и социальности. Наиболее известными и влиятельными на Западе представителями этого “освободительного” течения были Ш.Фурье, З.Фрейд и Г.Марку­зе. Оно несомненно противоречит фундаментальным установкам христианства (прежде всего, православия), да и других мировых религий, главным результатом воздействия которых на человека и было развитие высших отделов личности - агентов общества во внутреннем мире человека. И.Р.Щафаревич в своей книге [27, с.289-300] приписывает их идеи социализму. Однако это представляется совсем необоснованным. Но в каком смысле это течение можно считать представителем социализма и главное - какого социализ­ма? Действительно, книга Г.Маркузе "Эрос и цивилизация" оказа­ла сильное влияние на послевоенное движение "новых левых", ко­торое явилось мощным протестным течением против основ экономи­ческой цивилизации. Однако на марксизм (даже в западном соци­ал-демократическом варианте) но почти не оказало воздействия. Тем более нет оснований причислять представителей этого нап­равления к социализму, если принять определение его через оп­позицию "социализм - либерализм". Оно явно развивается в рам­ках, заданных западным либерализмом.

Как было сказано выше, Э.Фромм относится ко всем надлич­ностным идеям и элементам сверх-Я с большим подозрением. Он считает, что любовь к власти, желание отождествить себя с ней оправданы только в том случае, если вышестоящий по своим лич­ным качествам превосходит низшего ("сильнее, умнее, лучше ме­ня...") и помогает ему, и не причиняет ему никакого ущерба. Единственный пример таких идеальных отношений, который он при­водит, - профессор и студент. Но тут же Фромм сам признает, что для огромной части среднего класса в Германии и в других европейских странах типичным является "авторитарный характер", который стремится к власти вовсе не из-за того, что восхищает­ся мудростью и справедливостью начальников, а по склонности повелевать и подчиняться.

Возможно, Э.Фромм прав, что садистские и мазохистские склонности присутствуют (в латентном виде) у большинства чле­нов высокоцивилизованного европейского общества. Но делать из этого вывод, что "авторитарная личность" создает опасность фа­шизма, а общество личностей, способных к спонтанной активнос­ти, есть общество творчества и "позитивной свободы" - предс­тавляется наивным или скорее слишком либерально идеологизиро­ванным.

Призыв отказаться от доминирования интеллекта и воли во имя спонтанной активности вошел важнейшей составной частью в идеологию "молодежного бунта" 60-70-х годов, в которой явно доминировала тенденция к высвобождению "под-сознания" (низших функций) из-под контроля индивидуального сознания и "над-соз­нания". К чему приводит в пределе логика "освобождения" (экс­тремальное выражение антигосударственного либерализма), ил­люстрирует идеология террористических групп, которая сформиро­валась в русле той же конъюнктуры, порождающей ненависть к системе, которая подавляет "естественного человека". Одним из полюсов "Великого отказа" была идеология ненасилия, руссоист­ского "доброго дикаря", другим - террористические акты группы Баадера-Майнхоф в ФРГ и "красных бригад" в Италии. В 60-е годы был популярен плакат одной из групп: воткнутая в землю винтовка, перечеркнутая шприцем, и девиз: "лучше погибнуть, чем напасть". Но вот 22 мая 1967 г. загорелся крупный универ­маг в Брюсселе с 4 тысячами покупателей и служащих, и около 300 человек погибло. И на следующий день в Западном Берлине распространялась листовка, которая заканчивалась нетерпеливым вопросом: "Когда же загорятся берлинские универмаги?" Когда же был подожжен универмаг во Франкфурте-на Майне, Ульрика Майнхоф воспользовалась случаем выразить свою теоретическую позицию: "Прогрессивное значение пожара в универмаге заключается не в уничтожении товаров, оно заключается в самой преступности ак­та, в правонарушении как таковом ... Все-таки лучше жечь уни­вермаги, чем управлять ими". Т.е. смысл этого "акта" - в раз­рушении социума.

В целом, по оценке специалистов, призыв к освобождению спонтанной активности почти не был воспринят западным миром. И вся эпоха молодежного бунта не разрушила, не отменила традици­онных буржуазных ценностей, а в определенном смысле даже укре­пила систему, расширив возможность выбора индивидом подходяще­го для него образа жизни. Однако трудно взвесить на единых ве­сах этот положительный результат с устрашающим ростом потреб­ления наркотиков и укреплением нарко-картелей, что тоже, не­сомненно, явилось результатом того "порыва к свободе".

Призыв Э.Фромма был воспринят, например, в форме карна­вального духа негритюда, прежде всего, из африканской и лати­ноамериканской культур. Это конечно не изменило человека Запа­да, для которого императив действия и достижения результата стал второй натурой. Этот карнавальный дух стал лишь приятной отдушиной, ночным клубом после серьезных дневных дел.

Сейчас для России культура негритюда, вторгающаяся вместе с ценностями Запада, стала серьезным агентом разрушения собс­твенных ценностной и институциональной структуры общества, орудием моральной дезориентации, формирования установок ниги­лизма и вседозволенности. Подавление производственного сектора финансовым, безудержная пропаганда личного богатства, которое можно получить только на пути индивидуальной посреднической деятельности, криминала, обмана государства, - все это отнима­ет у молодежи возможность приобщиться к морали участника Исто­рии и обрекает многих на мучительную душевную пустоту или не­мотивированную, иррациональную склонность к агрессии самой по себе. Это одна из важных причин успеха у молодежи организаций

Э.Лимонова и А.Баркашова. Принижение, дискредитация надлич­ностных смыслов бытия в нынешней России - серьезная компонента ослабления государства, без которого для большой части народа непосредственной опасностью становится уже не духовный голод, а самый натуральный, физический.


2.5. Консерваторы и прогрессисты.

Важнейшая социально-политическая оппозиция, а также и философская, мировоззренческая антитеза - ориентация на прошлое, на его сохранение или на будущее, на перемены, на новое, часто неизвестное, т.е. противоположение консерватизма и прогрессиз­ма, футуризма, революционизма. Основой этой антитезы несомнен­но служит различие психологических характеристик, которое свя­зано с сочетанием определенных типологических особенностей ин­дивидуальной психики.  В разные исторические эпохи в культуре, идеологии, политике берет верх то та, то другая из этих поляр­ных ориентаций.

Так же как в уравновешенной, многогранно развитой личнос­ти должны быть представлены оба эти начала (со своими способ­ностями, склонностями, интересами), так и для общества, для этноса, для социально-политического движения необходимо при­сутствие обоих этих полюсов, как для армии необходимы и средс­тва наступления, и средства обороны.

Последние по крайней мере 500 лет история Европы проходит под знаком все ускоряющегося Прогресса. В свой безудержный бег теперь она вовлекла уже весь мир. В ХХ веке ясно выявились связанные с этим опасности. Общую опасность можно обозначить на языке психологии как тотальное доминирование ценности буду­щего, оптимистического ожидания перемены, подавление консерва­тивного, охранительного начала и внимания к прошлому.

Безусловная приоритетность ценностей прогресса и совре­менная ситуация, при которой участие любого общества, этноса, культуры во всемирной экономической и технической гонке стано­вится необходимым условием его выживания, - эти факторы служат основой для полного отрыва, "отвязанности" человечества от на­копленных дорогой ценой духовных и нравственных "якорей".

Слово консерватор у нас давно уже употребляется только с отрицательным отношением. Предрасположенность человека к кон­серватизму, повышенный интерес, любовное отношение к прошлому, или наоборот, готовность "рискнуть" собой и всем миром во имя неизвестного, но заведомо прекрасного будущего - несомненно имеют корни в структуре психики. По-видимому, пока нет надежных данных, позволяющих описать тот и другой тип психики, кроме указания отдельных связей. В частности, отмечалось, что интен-

сивность памяти и интерес к прошлому связаны преимущественно с

эмоциональной активностью мозга, а также с деятельностью пра­вого полушария, заведующего образным (или "художественным") мышлением. Согласно [7], "в каждый образ как отдельный компо­нент входит и время его формирования", в отличие от формирова­ния понятий. Видимо, поэтому "правое полушарие обращено в прошлое, а левое - в будущее и занято планированием, помимо текущей, еще и предполагаемой в последующем деятельности".

В [24] описаны исключительно наглядные результаты тести­рования значительного числа научных работников, в котором выя­вились (по ряду вопросов и других методов) резкие различия в психологических характеристиках двух "крайних" групп - 1)"сис­темные программисты" и 2) непрофессиональные пользователи ЭВМ. Первая из этих групп состояла из профессиональных программис­тов, как правило, сознательно выбравших эту профессию и зани­мающихся проблемами, требующими оперирования с наиболее абс­трактными и сложными математическими конструкциями, вторая - из работников гуманитарных дисциплин (психологи, филологи, журналисты).

Для нас важен ответ на вопрос: "Если бы представилась возможность жить в другую эпоху, Вы бы хотели жить в другое время? Когда именно?" Все системные программисты за исключени­ем двух хотят жить в будущем. Двое, пожелавшие жить в средние века, по материалам других методик и по их собственным выска­зываниям, стали программистами случайно, и не считают эту про­фессию своим призванием. Их интересы связаны с гуманитарными дисциплинами. В группе гуманитариев, наоборот, большинство хо­тели бы жить в прошлом. Две девушки, которые хотели бы остать­ся в настоящем, характеризуются интересом к техническим нау­кам. Только один захотел жить в будущем. Но в отличие от сис­темных программистов, которые имели свой сформировавшийся об­раз будущего, этого гуманитария будущее привлекало именно тем, что о нем ничего не известно.

Традиция как таковая была основой духовности в древние време­на. В новое время она была "открыта" заново многими религиоз­ными и светскими мыслителями (см. напр., [25], [26]).

Эти общеизвестные истины сейчас приходится повторять рос­сиянам.

 

Литература  к разделу 2.

1. Юнг К.Г.  Психологические типы.  - М. "Университетская книга" АСТ, 19977

2. Кречмер Э. Строение тела и характер. Киев. Гос. изд-во Украины, 1924 г.

3. Ганушкин П.Б.  Клиника психопатий. Их статика, динами­ка, систематика. - М. 1933, с. 15-50.

4. Леви В.Л. Я и Мы. М. "Молодая гвардия", 1969.

5. Пэрна Н.Я.. Строители живого тела. Очерки физиологии внутренней секреции.- Петроград, изд. "Сеятель", 1924.

6. Розанов В.В. Люди лунного света. - М. "Дружба наро­дов", 1990.

7. Сергеев Б.  "УМ хорошо..." - М."Молодая гвардия", 1984.

8. Иванов В.В. Чет и нечет. М. 1978.

9. Маслов С.Ю.  Асимметрия познавательных механизмов и ее следствия.  В сб. "Семиотика и информатика", вып. 20, М. ВИНИ­ТИ, 1983, с.3-34.

10. Касьянова К. О русском национальном характере. - М. Ин-т национальной модели экономики. 1994.

11. Мяло К.Г. Под знаменем бунта (Очерки по истории и пси­хологии молодежного протеста 1950-1970-х годов).  - М."Молодая гвардия", 1985.

12. Мяло К.Г.  Проблемы власти и элиты в идеологиях "новых левых" движений (социально-психологический анализ). - Сб. "Об­щество, элита и бюрократия в развивающихся странах" - М. "Нау­ка", Ин-т востоковедения АН СССР, 1974.

13. Волконский В.А. О природе кондратьевских "длинных волн". - "Экономика и математические методы". 1992, т.28, вып

2.

14. Бузгалин А.В.  Будущее коммунизма. - М. "ОЛМА-ПРЕСС",

1996.

15. Осипов Ю.М."Экономическая цивилизация и научная эконо-

мия" - Доклад на Международной конференции "Экономическая ци­вилизация: исторический триумф и эксхатологический кризис", М. 8-10 декабря 1998 г., МГУ.

16. Леонтьев К.Н.  Византизм и славянство. В кн. "Избран­ное".- М. "Рарог", "Моск. рабочий", 1993.

17. Россия сможет утвердить новый восточно-европейский порядок. Интервью с румынским историком Рэзваном Теодореску. - "Особая папка НГ", 1999 N 3, 25 августа.

18. Пребиш Р. Периферийный капитализм: есть ли ему аль­тернатива? - Ин-т Латинской Америки РАН, М. 1992.

19. Маркузе Г. Одномерный человек.-М. "REFL-book", 1994.

20. Зотов В.В., Пресняков В.Ф. Системные функции экономи­ки в обществе.  - В сб.  "Экономика и общество (труды семинара под рук. акад. Д.С.Львова)" - М., РАН, ЦЭМИ, 1996.

21. Шпенглер О. Прусская идея и социализм. - Берлин, изд. С Ефрон, 1925.

22. Фромм Э."Бегство от свободы",- М. Прогресс, 1990.

23. Бердяев Н.  Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы. - Париж. 1969.

24. Веселкова О.В. Некоторые сравнительные особенности профессиональных и непрофессиональных пользователей ЭВМ. - "Психологический журнал", 1989, N1.

25. Генон Р. Кризис современного мира.-М. Арктогея, 1991.

26. Генон Р. Царь мира. - Вопросы философии, 1993, N3, с.97-133.

27. Девятов А. Китайская специфика: как понял ее я в разведке и бизнесе. – М. Муравей, 2002.

 


Раздел 3

Великие духовные разломы.

3.1. Вызов западной цивилизации.

В конце средних веков в Европе повышение роли богатства и экономических связей сопровождалось усилением внешних (соци­альных и государственных) и внутренних (этических и религиоз­ных), обеспечивающих их ограничений: защиты "священной" част­ной собственности и выполнения экономических обязательств и договоров ("твердое купеческое слово"). Одновременно это дава­ло возможность ослабить ограничения и связи государственно-ад­министративные, корпоративно-цеховые, общинные, церковные. В других цивилизациях процесс ослабления и разрушения государс­твенных и социальных структур, их замена экономическими связя­ми воспринимались господствующей идеологией исключительно от­рицательно, только как аномалия. В книгах и статьях Л.С.Ва­сильева по китайской истории (см. напр.,[1,с. 31-36]) описаны циклы разрушения и каждый раз регенерации вновь имперской сис­темы при смене династий. Европейская цивилизация дала религи­озное освящение замене государственно-административных и соци­альных "скреп" общественной жизни экономическими - в виде про­тестантизма (который повлиял и на всю этическую и идеологичес­кую структуру Европы).

Завоевание экономическим хозяйством [2] доминирующего по­ложения явилось важнейшей предпосылкой возникновения той моде­ли воспроизводства (включая сложную систему институтов), того общественного уклада, который получил название капиталистичес­кого.

Вряд ли возможно однозначно разрешить спор, протестантизм ли породил капиталистический уклад (по Максу Веберу), или нао­борот, дух капитализма и его (пользуясь термином Л.Гумилева) наиболее пассионарное выражение - протестантизм родились из потребности духовного, "идеологического" оформления уже сло­жившегося или складывающегося капиталистического уклада.

Сторонник исторического материализма в качестве главной причины исторических успехов Европы укажет на освобождение со­зидательной энергии и инициативы, которые порождаются автоном­ным развитием производительных сил, но сковываются прежними неудачными общественно-экономическими условиями. Естественно предположить, что по природным условиям и характеру имеющихся технологий производства для успеха экономической деятельности не было необходимости (в отличие от других частей планеты ) в совместных усилиях больших коллективов, связанных единой дис­циплиной. Однако в данном случае гораздо более важным фактором представляется возникшая тогда в религиозной и культурной сфе­ре возможность последовательного освобождения индивида от тра­диционных формальных и неформальных связей и ограничений, опу­тывавших его при феодализме, т.е. фактор, лежащий по термино­логии Маркса в сфере надстройки. Для активизации экономики этот фактор мог оказаться основным: приток в экономику предп­ринимательских талантов и свобода большого количества людей (которые будут наемными работниками).

Рост экономической активности оказывал обратное влияние на процессы религиозной и культурной либерализации в Западной Европе. В результате сфера экономической деятельности была в определенном смысле освобождена от общепринятой морали и дру­гих институтов традиционного общества. Если для исходного христианского мировоззрения нравственное совершенствование че­ловека, освобождение от грехов и даже от греховных помыслов было одной из центральных целей человека и мерилом его ценнос­ти, то теперь нравственность была отодвинута в разряд ограни­чений, несколько более узких (а иногда и наоборот, более сво­бодных), чем ограничения юридические.

Бедность была признана пороком, виной, а не несчастьем 1) Богатство, которое прежде давалось как награда за заслуги

------------------

1) Бернард Шоу в своей обычной парадоксальной манере так выражает это словами одного из персонажей своих пьес: "Бед­ность - худшее из зол и величайшее из преступлений".

( от царя или от хозяина),  теперь наверно впервые  в  истории само стало показателем заслуг и ценности человека.

В Европе в период позднего средневековья возникло уни­кальное сочетание достаточно высокого уровня производственных возможностей и социально-экономических и политических условий, когда большая часть членов общества могла на протяжении своей индивидуальной жизни зримо улучшить свое материальное положе­ние за счет законной экономической деятельности, не опасаясь набегов соседних племен или произвола деспотического государс­тва. При этом богатство было не менее значимо для социального положения, чем знатное происхождение. Очень характерно в этом отношении свидетельство средневекового проповедника Мартина Бутцера: "Все вокруг ищут занятий, дающих наибольшую выгоду... Все умные головы, наделенные Господом способностями к более благородным наукам, захвачены коммерцией, а она в наши дни столь проникнута бесчестностью, что стала наипоследнейшим де­лом, которым мог бы заниматься достойный человек" (цитируется по [3, с. 59]).

Возможности достижения большого успеха в экономической сфере стали размывать все связи и ограничения в других сферах общества, замещая их нормами и критериями из сферы экономики. Иными словами, все ценности стали превращаться в цены, качест­венные различия - в количественные, свобода личности - в сво­боду продавать и покупать.

Экономическое хозяйство развивалось, подчиняло себе все остальные стороны жизни общества, так что стало возможным го­ворить о приходе экономичесой цивилизации. Постепенно сформи­ровался капиталистический уклад, признаки которого описаны классической политэкономией. Это, несомненно, важнейшая из но­ваций, которые внесла в мир Западная Европа.К концу ХХ века господство экономического хозяйства в ос­новном превратилось в доминирование финансово-кредитной систе­мы, а идеология либерализма приняла вид защиты прав и свобод личности от государства.

Возможно, совокупность институтов, обеспечивающих гос­подство экономического хозяйства, и сопутствующий (или пред­шествующий) их появлению дух капитализма были лишь выражением, проявлением пассионарной энергии западной "фаустовской" циви­лизации. О.Шпенглер прослеживает ее основные черты с ранне-го­тической эпохи, т.е. значительно раньше, чем можно говорить о доминировании экономического хозяйства или формировании про­тестантских учений. Из этого можно сделать вывод, что социаль­но-экономические факторы - только инструмент, орудие или необ­ходимые сопутствующие условия для развития европейской цивили­зации и ее экспансии во все географические и культурные ареалы планеты.

О.Шпенглер определяет общую субстанцию западной цивилиза­ции как деятельность и волю к власти. Во всех предшествующих цивилизациях идеалом было то или другое (стационарное) состоя­ние. Европейская принесла в мир иной смысл бытия - постоянное движение, преодоление всех пределов, становление, деяние. "Жизнь важна постольку, поскольку она есть деятельность". [4, с. 541]. Гете выразил эту сущность европейского духа в образе Фауста. В "Прологе на небесах" Господь размышляет:

"Слаб человек; покорствуя уделу,

Он рад искать покоя, - потому

Дам беспокойного я спутника ему:

Как бес дразня его, пусть побуждает к делу".

И дает в спутники Мефистофеля. Наверно, именно он винов­ник подмены, которую совершает Фауст, переводя Евангелие. Вместо "В начале было Слово" он ставит "В начале было Дело".*)

---------------------

*) По-еврейски "давар" означает и "слово", и "дело".

Вот где главный разрыв Запада с восточной традицией созерца­ния, медитации, отвержения материального во имя духовного, от­каза от земного богатства (включая и традиционно русских нес­тяжателей).

Экспансионизм западной морали выразил Кант своим катего­рическим императивом. О.Шпенглер интерпретирует его так: "пос­тупай так, как будто принципы твоей деятельности должны стать, при посредстве твоей воли, всеобщими законами бытия". Вторжение чуждой культуры в здоровый цивилизационный ор- ганизм А.Тойнби сопоставляет с патологией биологического орга­низма: "Взаимность и обоюдные обязательства между различными частями поддерживают здоровое равновесное состояние любого ор­ганизма. Как только происходит сбой или какие-то клетки орга­низма начинают неконтролируемо расти, над организмом нависает смертельная угроза" [5, с. 578].

Апологеты капитализма именно ему приписывают те фантасти­ческие успехи, которых добилось человечество за последние три-четыре столетия. Наоборот, противники капитализма (как слева, так и справа) считают результатом распространения его (или экономического хозяйства) аморализм, бездуховность, заг­рязнение среды. В их представлении капитализм или демонизируе­мая ими власть Денег и Капитала вызывает перерождение тех ук­ладов и цивилизаций, с которыми он взаимодействует, и расп­ространяется по планете подобно раковой опухоли.

Кто же вонзил этот гвоздь беспокойства в мозги германцев и англо-саксов? Может быть, Лютер и Кальвин?

Э.Фромм связывает это с развитием рынка и конкуренции и, соответственно, разрушением корпоративных (цеховых), общинных церковных систем регламентаций и социальной защиты средневеко­вого общества. Люди лишились чувства уверенности и защищеннос­ти, которое давала принадлежность к традиционной общности.

Э.Фромм трактует постоянную потребность западного человека действовать - как невроз. Индивид должен быть деятелен, чтобы побороть свое чувство одиночества, сомнения и бессилия. Он так суммирует свидетельства специалистов-историков: "К концу сред­них веков жизнь стала насыщаться беспокойством. Время стало настолько ценным, что его уже нельзя было тратить без пользы. Развилось новое отношение к работе... Нищенствующие монашеские ордена вызывали негодование: раз они непроизводительны, - они безнравственны... Стремление к богатству и материальному успе­ху стало всепоглощающей страстью" [3, с.58].

Еще на протяжении части средних веков в Европе этические взгляды на экономическую деятельность, на частную собствен­ность, на роль экономических интересов оставались соответству­ющими духу изначального христианства, возникшего в иной, вос- точной цивилизации. Коротко их можно выразить словами Св.Анто­ния: богатство - для человека, а не человек для богатства. Экономические интересы безусловно вторичны. Они должны быть подчинены подлинному делу человеческой жизни - спасению души. Гнаться за "прибылью ради прибыли" звучало бы совершенно бесс­мысленно для средневекового человека.

Как изначальное, так и средневековое европейское христи­анство имели много элементов коммунизма. Имущество - это в первую очередь, бремя. Им надо пользоваться по возможности со­обща. В этом падшем мире приходится терпеть частную собствен­ность только как уступку человеческой слабости, поскольку ког­да добро принадлежит отдельным людям, они больше работают и меньше спорят. В "Декрете Грациана" - основополагающем тракта­те по каноническому (церковному) праву, составленном итальянс­ким монахом в 1140 г., говорится: "Поистине всему, что есть в этом мире, надлежало бы быть общим достоянием всех людей". 1)

Несомненно, это удивительный факт, что в рамках христиан­ской религии, изначально осуждавшей стремление к богатству и материальному успеху и подтверждавшей это на протяжении почти всех средних веков, родилось мировоззрение, которое фактически освятило даже религиозной санкцией превращение этого стремле­ния во всепоглощающую страсть. Однако изменения в религиозной сфере - лишь один из аспектов общего преображения мирочувство­вания с рождением европейской цивилизации. "Когда фаустовская душа проснулась, она пересоздала в духе своего прасимвола оди­наковым образом и древнегерманское язычество и восточное 2) христианство" [4, с. 247]. Это произошло, согласно О.Шпенгле­ру, в X-XII вв. Еще в "Декрете Грациана" говорится: "Занятие отрицает досуг и не ищет подлинного покоя, который и есть Бог".

Наиболее наглядным проявлением той трансформации, которую пережила Западная Европа в процессе становления экономической цивилизации, стали представления об отношениях человека с Бо­гом, утвердившиеся в вероучении и в практике католической церкви, - представления, построенные по типу юридических (и даже коммерческих) отношений между людьми (изложение и цитаты по [7] и [8]. Основоположником такого "юридического" истол­кования учения о спасении еще в XI веке стал архиепископ Ан­сельм Кентерберийский. Грешить, по Ансельму, значит отнимать у Бога то, что принадлежит Ему: хозяин лишается того, что ему должен раб. Грешник должен вернуть Богу то, что он у Него по­хитил. "Или грешник добровольно отдаст то, что должен, или Бог возьмет у него силой". Поскольку Бог отнимает у человека то, что должно принадлежать человеку, т.е. блаженство, то чтобы пользоваться блаженством, от человека требуется...приносить за грехи достаточное удовлетворение (satisfactio). "Отпущение мо­жет быть предоставлено лишь после того, как будет оплачен долг в соответствии с размерами греха" (так сказать, эквивалентный обмен).

 Учение об удовлетворении Богу за грехи подтверждает и Тридентский Собор (1545-1563 гг.) Один из его канонов устанав­ливает, что избавиться от мук в чистилище человек может путем накопления благочестивых дел, постов, молитв (молитвы здесь тоже расцениваются наряду с постами и милостыней как кара, ниспосылаемая Богом, или назначаемая священником, или налагае­мая на себя по собственной инициативе - для удовлетворения Бо­гу). В учении Ансельма есть и аналог морального ущерба. Взятое у Бога надо вернуть с избытком в возмещение нанесенного Богу оскорбления. Нанесший ущерб здоровью другого не исчерпает сво­ей вины, если только восстановит его здоровье, надо еще ком­пенсировать причиненные страдания. Согласно католической докт­рине, совокупность заслуг (merita) христиан вместе с merita Христа образуют сокровищницу (thesaurus) заслуг, из которых церковь может черпать для возмещения грехов своей паствы.

 От­сюда вытекает учение об индульгенциях. Согласно современному католическому Катехизису (принятому в изначальном варианте в 1992 г.), "индульгенция - это отпущение перед Богом временной кары (т.е. освобождение от мук в чистилище) за грехи, вина за которые уже изглажена в Таинстве Исповеди. Отпущение получает христианин... через действие Церкви, которая как распоряди­тельница плодов искупления раздает удовлетворение из сокровищ­ницы заслуг Христа и святых и правомочно наделяет ими". В XIV-XV веках Церковь и папы продают индульгенции как отпущение земных и загробных наказаний за грехи, причем даже родственни­кам и друзьям умерших, души которых находятся в чистилище. Здесь полностью пропадает момент раскаяния и исповеди грешни­ка. В индульгенции точно указывался срок, на который она сок­ращает чистилищные муки: 40 дней, год, 100 лет и т.п. Причем сроки эти зависят не от внутреннего состояния грешника, а единственно от воли того, кто ее устанавливает.

В изначальном христианстве и православии от человека Бог требует не удовлетворения за грехи, а изменения образа жизни - рождения в новую жизнь. Грех вносит порчу, "тление" в природу человека, удаляет человека от Бога. Спасение понимается как избавление от самого греха. В католическом учении о спасении, о сатисфакции юридическая рациональность получила преобладание над нравственным и мистическим учением, подразумевающим внут­реннее развитие, постепенно совершающееся в человеке действием Божьей благодати. "Юридическое" учение позволяет человеку при желании ограничиться только внешним деланием.

До возникновения экономической цивилизации единство об­щества в Европе поддерживалось теми же средствами, что и в древнем мире - авторитарной властью (светской или церковной), объединяющей религией, такими духовными ценностями, как долг, верность патрону, сюзерену. Католическая церковь была в высшей степени централизованной организацией, подчиненной непогреши­мому первоиерарху. Официальный титул папы римского объявляет его "заместителем (викарием) Христа и преемником князя апосто­лов" (имеется в виду апостол Петр). Православные богословы квалифицируют Римско-католическую Церковь как абсолютную мо­нархию [18, с.63]. С развитием экономической индивидуальной активности и экономических (горизонтальных) связей такая орга­низация церкви оказалась обременительной. Протестанты признают католическую церковь заблудшей и порывают с ней, основывая свои новые церкви, где носителем истины и хранителем благочес- тия уже  признается  не живая преемственность богоучрежденного пастырства - священства,  а "только пророческие и апостольские писания Ветхого и Нового Заветов" ("Формула согласия", одна из символических книг лютеранства) [18, с. 129].

В духовной сфере для утверждения примата Дела необходимо было отодвинуть на второй план внутреннее совершенствование как смысл жизни, ценность любви к ближнему, жертвы и милосер­дия четкими "юридическими" принципами, позволяющими ограничить разрушительные для общества результаты, к которым может при­вести расширение свободы.

Как показатель примата нравственной сферы в православной традиции К.Касьянова [9, с. 235] приводит всем известную склонность русских судить, оценивать поступки человека по его намерениям, а не по реальным результатам. Поговорка о благих намерениях, которыми выложена дорога в ад, - явно отражает де­ловую западную ментальность. Принцип судить по намерениям - естественная часть общего духа изначального христианства: "...И Иуде не даровано будет освобождение от вечных мук, ради того, что предательство его послужило ко спасению рода челове­ческого. Ибо не на последствия дела надо смотреть, а на распо­ложение делающего" [10, с. 117].

Христианство всегда было религией любви и милосердия к слабым и обездоленным. Лютер и особенно Кальвин в значительной мере заставили смотреть на обычное проявление этих чувств как на непозволительное ребячество. Суровый Бог Лютера и особенно Кальвина - это не тот Бог, которого можно разжалобить, как лю­бящих родителей, слезами раскаяния или радостной любовью к Его творению, к своим ближним. О какой радости, любви можно думать здесь на земле, где дано лишь мгновение, когда речь идет о не­измеримо более серьезных вещах - о вечном мучении или вечном спасении! У человека нет возможности "заслужить" спасение доб­рыми делами. "Никакое дело, совершенное благочестивым челове­ком, не избегло бы осуждения Господня перед строгим судом Его" [11, гл. XIV, 11] (цитируется по [3, с. 81]). Твое спасение или обреченность на вечное проклятие предопределено уже до твоего рождения. Э.Фромм [3, с. 81] констатирует: "Бог Кальви- на,  несмотря на все попытки сохранить идею присущей ему любви и справедливости, обладает всеми качествами тирана, который не только лишен любви к кому бы то ни было, но не имеет и понятия о справедливости. Совершенно вопреки Новому завету Кальвин от-рицает высшее назначение любви и утверждает:  "Что же касается мнений схоластов, будто милосердие важнее, нежели вера и на­дежда, - это лишь мечты расстроенного воображения" [11, гл. XXI, 5]".

Окончательное осознание и идеологическое выражение пово­рота Запада от изначального христианства дал Ницше, который на место любви к ближнему поставил любовь к дальнему (к абстракт­ной идее, к сверхчеловеку). Ближний - ничтожен, дальний должен быть велик и прекрасен. "Люби пожалуй, ближнего, как самого себя, - говорит Заратустра. - Но прежде научись любить самого себя".

 


 

3.2. Запад и православие.

Протестантизм в значительной мере устранил из духовной сферы Запада остатки восточной, не свойственной Западу мисти­ческой созерцательности, доставшейся ему в наследство с вос­точным по происхождению христианством. Вот великий мистик За­пада - Майстер Экхарт: "Этим неподвижным движимы все вещи. Глубина эта - одна безраздельная тишина, которая неподвижно покоится в самой себе, от нее получают свою жизнь все живущие, живые разумом, погруженные в себя" [12, с. 39]. Вот православ­ный старец Паисий (Величковский) передает слова Св. Григория Богослова: "Человек боготворится не словами или рассудительной умеренностью относительно видимого, - все это земное, низкое, человеческое; но пребыванием в безмолвии... Дева как безмолв­ствовавшая превышеестественно с самого детского возраста, поэ­тому одна из всех и породила неискусомужно Богочеловека Слово" [13, с. 277].

Сохранение Священной Традиции, "деяние посредством недея­ния", православный исихазм (по гречески покой, мир) - совре­менное (западное) сознание воспринимает обычно как признак восточной отсталости и застоя. Российскими западниками и Рос­сия всегда рассматривалась как Восток в этом отрицательном смысле. С их легкой руки за Россией закрепился образ "обломов­щины", "азиатчины", отсталости, застойности - по сравнению с динамичной Европой. Действительно, всегда значительная часть русских по своим предпочтениям были очень далеки от деятельных европейцев. Они готовы довольствоваться лишь самым необходимым минимумом жизненных благ и, как горьковский Сатин, всегда иск­ренне презирали таких людей, "которые слишком заботятся о том, чтобы быть сытыми". Да - прогресс, да - бесконечное совершенствование, стрем­ление к возвышению. Но стремление к чему? В чем Цель, Крите­рий, в чем Совершенство?

Для Запада - в развитии интеллекта, господства человека над природой, материальных возможностей реализации личности, возможностей для Действия.

Для Востока, для изначального христианства - в углублении мудрости, способности к любви, приближении к Богу, более широ­ко - в росте Духовности.1)

Постепенно западный культ Дела и его показателя Богатства завоевывал все более прочные позиции и на Востоке, в частнос­ти, в России. Сейчас уже человека, серьезно проповедующего Бедность и отказ от Труда и Прогресса, многие назовут юродивым

- и не только со смехом, но и с презрением. Свойственному для православного сознания стремлению понять смысл своих страданий в общем устройстве бытия, преодолеть чуждость мира его понима­нием, "усвоением", Ильф и Петров накрепко припечатали образ Васисуалия Лоханкина: "Может быть, в этом и есть сермяжная правда".

Существенное отличие православной культуры (цивилизации) от западной состоит в разном отношении человека к миру, к по­нятиям "я" и "мое". Это прекрасно показано в книге К.Касьяно­вой на примере интерпретации в этих культурах понятия Мира и Истины [9, гл. 11-13]. В изначальном христианстве не могло быть отчуждения человека от мира,  поскольку он знал,  что сам

Бог, Творец любит его, гневается на него, прощает его или на­казывает. Вселенной и всему бытию присущ моральный закон. Это мироощущение, эта вера в конечную "правильность", справедли­вость, мудрость мироздания, в конечное торжество Добра в боль­шей степени сохранились в духовности православной. П.Флоренс-

----------------------

1) Владимир Соловьев определяет исходную (христианскую) установку прогресса как "бесконечное стремление осуществить на земле, в данном мире... царство правды" [14, с. 420].

 

кий пишет: "В основе идеи м и р а лежит представление о согла­сованности частей, о гармонии, о единстве... Самые слова "мiр" (через i - вселенная) и "мир" (через "иже" - согласие, гармо­ния) этимологически тождественны, и различное написание их - происхождения позднего и условного... Греческое слово "космос" происходит от корня, дающего с другой стороны "космео" - "ук­рашаю", попавшего в слова "космический", "косметика" и др. Русский народ видит эту стройность в нравственном единстве вселенной, разумеемой наподобие человеческого общества как ми­ро-общество, а греческий народ - в эстетическом строе ее, при­чем вселенная воспринимается как совершенное художественное творение" [16, с. 700-701].1) В западноевропейских языках нет слова, обозначающего одновременно понятия мир - Вселенная и мир - Гармония. Чтобы показать отличие современного европейс­кого мироощущения от того душевного мира, который даруется Бо­жественной любовью, приведем еще цитату из Честертона: "По правде говоря, мне кажется, что современное направление мысли в целом отличается своего рода интеллектуальной раздражитель­ностью, т.е. у нынешнего поколения отсутствует та самая безмя­тежность, благодаря которой человек счастлив от одной мысли, что он живет" [17, с. 321].

"Безблагодатное" мироощущение особенно чуждо православной ментальности. В ее русле миру и всему бытию присущ нравствен­ный закон, выполнение которого создает ощущение включенности меня со всеми моими делами и стремлениями в глобальное целое. "Я" и "мое" не отделено резко от остального мира, от "не-Я", потому что у меня нет задачи переделать, преобразовать то, что вне меня. В западной ментальности преобладает принцип, по вы­ражению М.Вебера, "целе-рационального" поведения, когда глав­ное - результат действия. В восточной - "ценностно-рациональ­ного", когда главная ценность - правильная линия поведения, соответствующая этическим, эстетическим, религиозным или иным общим установкам, независимо от достижения конкретного запла­нированного результата. Владимир Соловьев определяет сущность,  содержание всеобщего, абсолютного как "положительное всеединство", модусами (образами) которого являются благо, истина и красота. Соот­ветственно, познание, постижение этого всеединства возможно только путем синтеза эмпирического и рационального (научного) знания с мистическим, с этической и эстетической философией.

Западный человек воспринимает мир разделенным на “мое” и ”не-мое”, т.е. неупорядоченное, хаотическое, куда должен быть внесен порядок, “мой” закон, “цивилизованность” и т.п. Сделать своим - значит покорить, подчинить, сделать для меня управляе­мым, манипулируемым.

Восточный человек больше доверяет установившемуся порядку традиционному или божественному ( если речь идет о мире в це­лом). Его главная цель - установить не свой личный (именной) порядок, а общий (анонимный) нравственный закон. Для правос­лавной традиции "усвоить" внешнее, инородное означает "понять" его, войти в мир этого внешнего, так чтобы оно стало моментом моего существования". Его цель не установить "свой" порядок, а найти систему отношений "правильную" "справедливую" с точки зрения целого, где уже нет разделения на "мое" и "не-мое". "Усвоить", "понять", не разрушая общего, в основе своей благо­го, нравственного Космоса - именно этот путь предпочтет вос­точный христианин для преодоления ограничений своей свободы. Отсюда характерное для российской культуры правдоискательство. Выражением этого свойства является и та русская "всечеловеч­ность", "всемирная отзывчивость", которую Ф.Достоевский увидел в Пушкине и назвал "главнейшей способностью нашей националь­ности".

Западное преображение духовной сферы, поставившее в центр принцип Деятельности, привело к тому, что понятие истины стало применяться только для обозначения соответствия высказывания - объективной реальности. Из него исчез смысл соответствия мо­ральному закону мира (исчез, как и само понятие об этом зако­не). Вместо "Божьего мира" человек оказался затерянным едва различимой частичкой в холодной и чуждой ему вселенной, с ко­торой не может быть других отношений, кроме борьбы с целью по­бедить ее, использовать, получить выгоду.

В этой связи становится понятным напряженное внимание к категории отчуждения и проблеме его преодоления. К.Маркс, ука­зывая путь ее решения, прекрасно осознавал, что это проблема далеко не только экономическая и социальная, но в первую оче­редь - духовная.

С точки зрения западника-материалиста христианская уста­новка на смирение, терпение, призыв к ненасилию - это оправда- ние ухода от борьбы,  постыдное примирение со злом, оправдание приспособленчества и конформизма, а то и выражение своих клас­совых интересов. Христианин на это может ответить, что призна­ние объективной реальности, независимой от нашего сознания, признание объективных законов истории - именно это есть окон­чательное признание объективно существующего зла, а точнее, признание бессмысленности бороться с тем, чего по твоей оцен­ке, ты своими силами не можешь побороть ("ведь чудес на свете не бывает"). Материалист признает только силу. Донкихотство­вать - это просто глупо. К тому же "что действительно, то ра­зумно". Разве мы не привыкли к тому, что к существующему по­рядку приспосабливаются именно материалисты-прагматики?

Важное отличие культурно-исторической и духовной традиции православной цивилизации от западной, закрепленное и в психо­логических особенностях русского и других народов России, сос­тоит в большей выраженности у этих народов таких черт, которые впоследствии составили философский пафос социализма. Это пафос соборности, объединения, укрепления единства, устранения враж­ды и розни. В той же мере западно-европейская традиция и пси­хологический тип ближе к ценностям либерально-индивидуалисти­ческой идеологии. (Более подробно об этом с. в п. 3.5).

С.Аверинцев [18] усматривает расхождение этих традиций уже в учениях отцов церкви IV-V веков: идея всечеловеческого соборного Я (у Григория Нисского - единство "полноты души"), характерная впоследствии для православия, и идея индивидуаль­ного Я, в своем одиночестве раскрытого абсолютному Я Бога (у Св. Августина), характерная впоследствии для католичества и протестантизма. В западной традиции важное место занимает сво­бода личности. Христианство как западное, так и восточное признает ее высокой ценностью свободу личности. При этом для либеральной западной традиции общество, коллектив, государство обладают ценностью лишь постольку, поскольку они обеспечивают свободу и реализацию личности. На протяжении последних столе­тий там идет непрерывная борьба за сокращение роли государс­тва, традиционной морали, даже церкви.

Восточная традиция акцентирует внимание на содержании свободы. Сама по себе свобода - пуста, бессодержательна. Со­держание (интересы, проблемы) личности, если использовать по­нятие теории множеств, есть "пересечение" содержаний тех групп, общностей, к которым она принадлежит, точнее, к которым она себя относит. Для большинства людей основное значение име­ет принадлежность к семье, коллективу соседей или сослуживцев, к родной стране, долг перед государством. На Востоке эти общ­ности выполняют гораздо больше функций, несут больше обязан­ностей перед индивидом. Человек привык больше функций и прав делегировать власти и лидерам. Социализм в противоположность либера­лизму признает приоритетной ценностью народ, общность едино­мышленников, трудовой коллектив, отечество, государство, чело­вечество.

Человек, который живет только для себя или только для своей семьи (как положено западному "экономическому чело­веку"), с точки зрения русской традиции убог и ущербен. "Аме­риканская мечта" (собственный дом, машина, дерево перед домом, ...) - этот идеал не вызовет у русских ничего похожего на ту самоотверженную преданность делу, тот взлет социальной энергии и героизма, которые демонстрировал российский народ в лучшие периоды своей истории.

Надо сказать, что экспансионистская природа "фаустовской" души делает западную идею Свободы странным порождением. Когда свободу навязывают силой, когда морально, а если понадобится, то и физически, уничтожают тех, кто не способен оценить счастья быть свободным, по принципу "Я буду говорить вам, что хорошо и что плохо, потому что у меня есть Библия и кольт 45-го калиб­ра", - это означает, что в самом понятии западной свободы есть противоречие (contradictio in adjecto). О.Шпенглер, апологет западной культуры, говорит: "Фаустовский инстинкт требует тер­пимости, т.е. пространства для собственной деятельности. Но только исключительно для нее... Воля к власти, также и в об­ласти нравственного, стремление придать своей морали всеобщее значение, принудить человечество подчиниться ей, желание вся­кую иную мораль переиначить, преодолеть, уничтожить: все это самое наше собственное достояние... Кто иначе думает, чувству­ет, желает, тот дурен, отступник, тот враг. С ним надо бороться без пощады" [4, с. 495 и 499]. Это написано в 1922 г., но разве сейчас истина этих констатаций не подтверждается со все большей очевидностью?

Один из главных вопросов, в котором расходятся идеологи либерализма и социализма, - вопрос о роли государства. Ленин и большевики победили в гражданской войне против "февральских революционеров" (эсеров и кадетов-западников), поддержанных иностранной интервенцией, именно потому, что они сумели обуз­дать хаос революционного беспредела и восстановить государство (это подробно описано в [19, гл. 5]).

Западно-европейская традиция, получившая оформление в идеологии либерализма, рассматривает государство по его сущ­ности как нечто исключительно конвенциальное - писаный или не­писаный общественный договор. Поскольку в реальности государс­твенный аппарат ведет себя как любая устойчивая общность, име­ющая свой интерес, традиции и т.п., либералы рассматривают го­сударство как нечто отличное и, как правило, противостоящее обществу. Афористичный образ "государство - ночной сторож" оз­начает: чем меньше государства, тем лучше.

Российское представление о государстве всегда было близко к гегелевской традиции. Идеальное государство по Гегелю прин­ципиально не отделимо от общества. Речь может идти только о государственно организованном народе, который есть единая ду­ховная сущность. Государство - это представитель народа, осу­ществляющий функции права и управления.

Основным приемом либеральной пропаганды служит противо­поставление "простых людей" - власти, государству: "они" - чи­новники, депутаты и "мы" - все остальные граждане, общество. Как будто общество есть некое единство, противостоящее госу­дарству, и государство - не представитель общества и вырази­тель его интересов в его отношениях с антиправительственными силами и группами. Коммунисты в их идеологической борьбе с ли­берализмом доказывают, что "мы" - это все общество вместе с государством (которое должно быть представителем и защитником его интересов), а "они" - олигархи, компрадоры, капиталисты, которые претендуют на руководство обществом и коррумпируют и подчиняют себе государство.

Заметим, что в православной традиции ценность государства конечно также несет в себе элемент обусловленности. Оно поль­зуется поддержкой только постольку, поскольку оно выполняет писанный или неписанный "общественный договор", защищая и представляя интересы своих  подданных.  Поэтому  часто  власть оказывается  лишенной  доверия  народа.  Духовность может быть присуща (или не присуща) не только личности,  но и обществу  в целом,  государству.  Если государство теряет свою духовность, то оно остается только аппаратом насилия, каким его рисует ис­торический материализм.

Запад написал на своем знамени "Свобода для Индивида". Имеется в виду свобода от внешних ограничений. Есть "мое" и "внешнее", и внешнее меня не интересует ("Это ваши пробле­мы!"), точнее, интересует только как материал или как препятс­твие для того духа, того разума, который только я могу внести. Это общее мироощущение порождает отношение людей западной ци­вилизации к "традиционным" обществам и представителям их наро­дов, которое часто бывает ближе к заповедям раввинов-состави­телей Талмуда не считать гоев за людей, чем к христианскому "нет ни эллина, ни иудея".

В противоположность этому православная ментальность в значительно большей степени сохраняет потребность входить "в чужие проблемы", искать "истину", "правду", общую как для "ме­ня", так и для "внешней" стороны, и строить отношения на общих принципах морали [9, с. 180-184, 228-229].

К.Касьянова констатирует, что в русской культуре в значи­тельно большей степени, чем в западной (чем у американцев) "репрессируются действия, направленные на достижение личных целей, и поощряются действия, способствующие поддержанию соци­ального целого" [9, с. 167, гл. 11] (например, трудового кол­лектива лаборатории или предприятия). Европеец сказал бы, что мы слишком много времени и сил тратим на "выяснение отноше­ний", что это идет в ущерб производственным или научным дости­жениям. Но в том-то и дело, что для нас отношения в коллекти­ве, вопросы нравственности, наш "социальный космос" важнее этих достижений.

Общественное дело по-настоящему ценится нами, только если отсутствует личная выгода, личная заинтересованность. Часто получается, что мы "суемся" в чужие дела, а свое собственное дело не делаем. Если для западного человека важнейшим двигате- лем служит самоутверждение,  то высокая ценность христианского смирения в православной культуре (сохранившееся в  современной нашей системе ценностей),  по выражению Н.Бердяева,  "означает внутренний духовный акт преодоления эгоцентризма [20, с. 150]. Человек действует не ради утверждения собственной личности, а ради утверждения правды, общего закона. Мы природные социалис­ты и коллективисты.

И можно ли после опыта последнего десятилетия сказать, что наша забота о единстве коллективов, о сохранении социаль­ных связей и взаимного доверия бессмысленна? - Думаю, что ны­нешний распад общества - результат в первую очередь разрушения идеологии, культуры, духовности, укрепляющих единство общест­ва, социальные связи, поддерживающих ценность общего, общих моральных ограничений и мотиваций, - разрушения в результате воздействия (политического, идейного информационного, экономи­ческого, военного и т.д.) западной цивилизации. Именно высокая ценность общего, межличностных и коллективистских связей соот­ветствует духу православной культуры. " Для того, чтобы дос­тигнуть устроения каких-то своих дел, мне, согласно нашей ар­хетипической модели, нужно сначала устроить дела некоторого со­циального целого, которое более важно, чем мои собственные де­ла ... Наш социум, наша группа - это средостение, связующее звено между нами и этим миром. Чтобы стать личностью относи­тельно космоса мы должны стать соборной личностью" [9, с. 180].



 

3.3. Можно ли сопротивляться прогрессу? И нужно ли?

В п. 2.3. приведена критика современного европейского об­щества одним из самых проницательных его противников - Гербер­та Маркузе. В работе [21] он показывает, как система интегри­рует любое протестное движение, "легко переваривает его как часть своей оздоровительной диеты", обеспечивая "одномерность" общества. Но обратной стороной самой критики является призна­ние и апология эффективности этого общества, его высокой ус­тойчивости. каждый критик этого общества, построенного на "ре­лигии Прогресса", прежде всего должен ответить на вопрос: а действительно ли нужно "освобождаться" от такого общества? По­чему в Критической теории (так называет свою теорию Г.Маркузе) так мало уделено внимания этому естественному вопросу? Автор считает достаточным указать на то, что вся система "технологи­ческой рациональности" политически не нейтральна. Она органи­зована так, чтобы быть способной предотвращать любые "качест­венные перемены" в общественном устройстве, сохранять контроль над обществом со стороны истеблишмента. "Господство под маской изобилия и свобод распространяется на все сферы частного и публичного существования". [21, с. 25]. Вот она главная пре­тензия Г.Маркузе к "технологическому обществу" Запада: нет подлинной свободы! Большинство наших соотечественников скажет на это: нам бы ваши заботы. Мне вспоминается давний разговор о непреодолимой мужской притягательности В.Высоцкого. Кто-то сказал: "Сознайтесь, женщины, ни одна из вас не смогла бы про­тивиться его обаянию". На что одна из дам удивленно ответила: "А зачем противиться?"

И однако многие противятся, сопротивление не прекращает­ся. Кто читал антиутопию Олдоса Хаксли "Этот прекрасный новый мир", вспомнит Дикаря. В прекрасных, цивилизованных условиях, уже ставши по интеллекту вполне цивилизованным человеком, он отказывается от жизни по законам максимизации удовольствий, которой живут все вокруг(жизни как в западных рекламных кли­пах), и начинает жить по чувствам и образам религиозных под- вижников и монахов.  Наверняка большинство современных читате­лей воспринимают эту концовку романа как беспомощность автора что-либо противопоставить собственному предвидению.

Г.Маркузе в "Заключении" своей книги признается: "Самый слабый пункт Критической теории (так он называет свою теорию)

- ее неспособность указать освободительные тенденции внутри существующего общества" (общества развитых индустриальных стран - В.В.) [21, с. 333]. Он прекрасно понимает, насколько наивно (по его терминологии, абстрактно) звучит требование критической теории к господствующему истеблишменту "отказаться от господства". Он пишет в "Заключении" "Под покровом консер­вативно настроенной основной массы народа скрыта прослойка от­верженных и аутсайдеров, эксплуатируемых и преследуемых предс­тавителей других рас и цвета кожи, безработных и нетрудоспо­собных". [21,с. 336]. И это единственная "политическая сила", с которой может философ связать свой призыв к Великому Отказу.

Тридцать пять лет, прошедшие со времени появления его книги, не сделали вопросы и прозрения философа менее актуаль­ными. Но они наглядно проявили ограниченность его подхода, почти полностью замкнувшего себя в рамки проблем развитых ин­дустриальных стран. Тогда он мог на минуту забыть, что "прос­лойка аутсайдеров", о которой он пишет в Заключении, включает 4/5 населения земли, не входящих в "золотой миллиард".

Успехи прогресса так велики, что многие западные социоло­ги давно окрестили все общества, не похожие на страны Западной Европы и США, традиционными, а экспансию европейских норм и институтов - их движением к мировой цивилизации. Это оправды­вается невиданными прежде успехами Прогресса и неспособностью остальных цивилизаций развиваться с такой же скоростью. Но это и доказывает, что сейчас для всех остальных цивилизаций вопрос стоит о жизни и смерти ( для многих жителей стран-"изгоев" - вовсе не в смысле конца их культуры и цивилизации, а и в самом буквальном смысле).

Для человека, приобщенного к мировой науке, мировой куль­туре, а тем более входящего в мировую политическую или эконо-мическую элиту вовсе не риторическим становится вопрос:  разве не естественной целью Прогресса является политическое, идеоло­гическое, религиозное объединение человечества, разве не оче­видно, что противостояние глобалистским тенденциям угрожает лишить человечество его богатств и великих технических дости­жений, возвратить опасность мировых войн и т.д.? К сожалению, те политические и экономические силы, которые претендовали в прошлом и претендуют сейчас объединить человечество, как пра­вило, действовали и действуют от имени явного меньшинства на­селения Земли. Как свидетельствует исторический опыт, они мо­гут только навязать остальным народам или группам населения свою веру, идеологию, свой уклад жизни, хотя далеко не все способны воспринять их, адаптироваться к ним. Это порождало сопротивление экспансии коммунизма и нынешней экспансии аме­риканизма как главной ударной силы глобализации.

Распространение экономического уклада, рыночной цивилиза­ции фактически требует от многих незападных народов изменения их социально-психологической природы, "природы человека" - не в меньшей мере, чем этого требовали коммунисты и любые другие революционеры. Нельзя сказать, что изменения социального строя и идеологии общества совсем не способны решать такую задачу. Социально-экономический и культурно-политический строй общест­ва ставит в привилегированное, господствующее положение тех его членов, которые обладают определенным набором психологи­ческих черт и культурно-смысловых установок (соответственно, группы, обладающие иной психологической и цивилизационной при­родой, подавляются).

К сожалению или к счастью, изменения "человеческой приро­ды" (скорее всего, выражающееся в изменениях удельных весов в народе людей разных психологических типов) происходит очень медленно. И многие незападные народы, а тем более значительные слои их населения как по своим культурно-смысловым установкам, так и по психологическим способностям оказываются не в состоя­нии адаптироваться к новым требованиям, диктуемым быстрыми пе­ременами в социально-экономической и государственно-идеологи­ческой сферах.

Теперь представить себе, что для всего человечества уго­тован единый путь "технологической рациональности" с теми же проблемами, которые волнуют людей западной цивилизации, стано­вится все труднее. Относительно России, судя по всей послере­волюционной истории (да и дореволюционной, см., например, [22]), несмотря на значительный слой прозападно настроенного населения трудно представить, что она станет равноправным чле­ном клуба западных стран. Подтверждает это и послевоенная по­литика Запада (Даллес - Бжезинский - Рейган - Олбрайт). Теперь после разрушения СССР и катастрофического ослабления России мы многое можем добавить к картине победного шествия Запада, на­рисованной Г.Маркузе в 1964 г. Когда авиация НАТО бомбит Ирак, Сербию, Афганистан, и они не в состоянии ни защититься, ни на­нести ответный удар, такую "войну" можно сравнить только с по­корением европейцами африканских племен, вооруженных пиками с каменными наконечниками, или с уничтожением индейских племен в период освоения Дикого Запада в США, или, наконец, с охотой на волков, которую российские люди знают по песне народного бар­да.

Здесь уместно привести слова одного из наиболее глубоких культурологов О.Шпенглера, написанные им вскоре после первой мировой войны: "Не бывает более глубокой противоположности, чем противоположность голодной смерти и героической смерти. Голод угрожает жизни экономически в широчайшем смысле, он ее обесчещивает и принижает; сюда относятся также и невозможность полностью развить свои силы, стесненность в жизненном прост­ранстве, темнота, придавленность, а не только непосредственная опасность. Целые народы утратили упругость расы вследствие гложущего убожества своего образа жизни. Здесь умирают от че­го-то, а не ради чего-то. Политика жертвует людьми ради цели; они гибнут за идею; экономика дает им возможность только про­падать" [23, с. 499].

Достаточно вероятным исходом представляется активизация идеологических и социально-политических возможностей остальных цивилизаций с целью противостоять этому разрушительному влия­нию (но неизбежно усваивая в том или ином адаптированном виде его положительные стороны, необходимые для выживания).

Хотя сейчас каждый, кто противостоит победоносному шест­вию Запада, кто хочет сохранить независимость своей страны или ее культуру, должен сделать для себя поистине гамлетовский вы­бор: "ополчиться на море смут", рискуя выпасть из политической жизни, да и вообще из жизни, "умереть, уснуть" или "терпеть невзгоды наши и не спешить к другим, от нас сокрытым?"

О каком же противостоянии цивилизаций идет речь? - Взаим­ное воздействие цивилизаций идет во всех сферах жизни. Эконо­мическая, а тем более силовая борьба - только один из его ви­дов. Однако в эпоху экономической цивилизации, особенно в ус­ловиях форсированной глобализации, приходится признать, что видимо не может быть страны или цивилизации, которая предложи­ла бы миру иной тип существования в Истории, чем участие в экономической и технологической гонке, тип существования, ко­торый остановил бы инициированный Западом пятисотлетний бег. Страна, отказавшаяся участвовать в гонке, быстро выпадает из числа стран, влияющих на ход мирового развития. Сейчас сама постановка такого вопроса может показаться надуманной, особен­но в России. Речь может идти только о способах инициирования роста производства и потребления как можно более высокими тем­пами!

Но как же жить (или как выжить) тем, кто не может или не хо­чет принять за норму "прекрасный новый мир" с его непрерывной конкуренцией в силе, богатстве, агрессивности, наглости, бес­пощадности? Пока вряд ли можно указать на конкретную общест­венную силу или идею, которая должна изменить господствующую тенденцию в мире. Но ведь во времена Христа положение было не лучше. И Он открыл людям те силы, которые существовали в них самих, открыл то скрытое духовное пространство, которое делает для таких людей возможной и жизнь, и радость, и будущую победу.

Вот слово Бога к Старцу Силуану, которые приводит Ар­химандрит Софроний (Сахаров): "Держи ум твой во аде, и не от­чаивайся [24, с. 254].

Сейчас часто говорят о необходимости диалога разных куль­тур, профессий, идеологий. Но чтобы противостоять в диалоге, надо еще стать собой,  обрести собственное бытие.  А для этого нужно  пространство Тишины.  Как говорит Майстер Экхарт,  "все великое растет в тишине". А вот что говорит ведущий рок-прог­раммы на "Радио - 101" Гарик Осипов, защищая идею Империи про­тив американского Нового Мирового Порядка: "Покой - это жиз­ненно важное для обособленной личности состояние. Покой - главное, что отличает Империю от рыночного термидора. Это то, что так ценил Г.Р.Державин".1) В наш век это звучит как эпатаж постмодерниста. На самом деле Покой, Мир, Недеяние во всех ре­лигиях, во всех мировых традициях - необходимое условие духов­ности.

------------------

1) "Завтра", 1999, N3, январь, с.8

В России (да и во всем мире) массы людей утеряли веру в Христа и учения других традиционных религий. Для многих из них эту веру заменила вера в светлое будущее: для одних - в личный успех и карьеру, улучшение личного благосостояния и социально­го статуса, для других - в постоянное повышение благосостояния всего общества, торжество общественного идеала. Сейчас большая часть населения России (да и всего мира) теряет и эту "веру в Историю", теряет перспективу, теряет надежду вырваться из беспросветной нужды, убеждается в бессилии что-либо изменить, в бессмысленности усилий.

Из этой духовной тьмы могут вывести только верующие. Те, кто несмотря ни на что, верит, что путь к Свету существует, и не перестает его искать. Если мы не видим этого пути, - это только временное затмение. Путь обязательно обнаружится - че­рез 5 лет, или через 50 лет. В интеллектуальной сфере этот по­иск есть создание новой идеологии.

Этот прогресс обманул наши ожидания? - Видимо, это не тот Прогресс, в который надо верить. Народы тысячелетиями жили без веры в прогресс, веря в цикличность мирового процесса. Нынеш­ний прогресс - это только фаза циклического процесса с очень большим периодом. Как говорят создатели теории самоорганиза­ции, изучающие "режимы с обострением" (см. напр., [25]), никакая быстро растущая система не может расти вечно. Значит, "Неправедно" богатеющая система Глобализма скоро придет к своей сингулярной точке (точке бифуркации)..  И начнется новый Прог­ресс справедливый и светлый. И какой он будет, это уже зависит от того, какую идеологию мы разработаем.

 

 


3.4. Нужен ли миру социализм?

Наиболее успешным "восстанием" против господства экономи­ческой цивилизации и ее экспансии, точнее, идеологической, по­литической, экономической альтернативой ей стал социализм. Элементы идеологии социализма и коммунизма присутствуют в раз­ной мере во всех цивилизациях на протяжении всей писаной исто­рии ( в этом смысле социализм старше либерализма). Подъем со­циалистического движения в XIX-XX вв. можно рассматривать как ответ (в смысле Тойнби) и самой западной, и в еще большей мере российской цивилизаций на вызов, исходящий от быстро распрост­раняющегося перерождения всей структуры жизни под давлением экономической цивилизации. Цивилизации, несущей для челове­чества небывалое расширение его возможностей, но и разрушающей большую часть тех ценностей, от которых другие народы и циви­лизации отказываться не хотят или не могут, и подавляющей те слои населения (в частности, и в странах Запада), и целые народы, которые оказывают сопротивление.

Социализм был мировой системой стран с особым экономичес­ким и политическим устройством, со своей идеологией - короче, вторым полюсом мира, противостоящим первому, капиталистическо­му, полюсу (или как теперь говорят, сообществу развитых стран). Был и перестал быть такой системой, таким полюсом. На роль второго полюса ныне мог бы претендовать Китай. Но пока эту претензию нельзя признать реализованной. А главное, явля­ется ли то общество, которое сложилось в Китае, социализмом? Ведь там отошли от многих исходных принципов марксизма.

Сейчас (особенно после крушения СССР) социалистическое (и коммунистическое) движение находится в глубоком кризисе как на Западе, так и на Востоке. И возникает настоятельная необходи­мость разобраться, какова же может и должна быть его роль в этом новом мире. Может быть, оно уже выполнило свои основные задачи в истории, по крайней мере, как движение, требующее преобразования политического и экономического устройства? Оно существенно гуманизировало облик капитализма в ведущих странах Запада, оно помогло модернизировать страны второго мира (в первую очередь, Россию и ряд азиатских стран) или хотя бы пос­тавить некоторые из них на рельсы устойчивого экономического роста (по У.Ростоу).

И теперь "мавр должен уйти".

Думаю, что многие сделали такой вывод, понимая под терми­ном социализм *) его догматически марксистское содержание

----------------

*) В настоящем параграфе я не делаю различия между терми­нами социализм и коммунизм в смысле идеологического и полити­ческого направления, в соответствии с установившимся у нас по­ниманием этих слов. В дальнейшем появится различение между "социал-демократией" и "русским коммунизмом".

Действительно, крушение СССР и социалистического лагеря не укладывается в детерминистскую формационную концепцию исто­рии. Выход - считать, что общество, сложившееся в СССР (и в Китае - тоже) - это не социализм.

Значительная часть марксистов, в том числе и российских, не хочет называть советское общество "реальным социализмом" (который, естественно, может отличаться от идеального, т.е. такого, какой описан в теории). Попытка Ф.Клоцвога и А.Пригарина [26], [27] закрепить за СССР название "первичный" или "ран­ний" социализм также не нашла широкой поддержки.

Что же марксисты имеют в виду под социализмом? Большая часть социал-демократов на Западе и примыкающие к ним российс­кие марксисты ответят: все тенденции превращения капиталисти­ческого социально-экономического устройства в общество следую­щей формации, которая характеризуется большим экономическим могуществом и гуманностью общественных отношений. Они рассмат­ривают то развитие, которое произошло в СССР (по крайней мере, начиная с 30-х годов) и других странах "реального социализма", не как закономерный, "объективный" 1) исторический процесс, а как бюрократическое извращение или следствие политических оши­бок, т.е. результат "субъективных" причин. В лучшем случае предлагается определять общественно-политический строй этих стран как государственный капитализм, или государственный со­циализм, или феодальный социализм, или, наконец, "мутантный" социализм - мутацию общеисторической тенденции, которая не ук­ладывается в рамки теории 2) (Помните, как Винни Пух говорил: "Это неправильные пчелы").

----------------

1) Термины объективный и субъективный взяты в кавычки, поскольку в общественных вопросах это противопоставление всег­да оказывается слишком условным.

2) См.  подробный обзор различных точек зрения, например, в [28, с. 9-69].

Какие же выводы следуют из такой позиции? Вполне последо­вательно эти выводы представляет концепция В.Межуева [29].Автор пишет: "В развитых странах капитализма это (имеется в виду социальная защита трудящихся - В.В.) давно делается профсоюзными, государственными и общественными структурами и организациями, а главное - теми же капиталистическими фирма­ми... В теоретическом арсенале социализма нет никаких особых средств улучшения жизни трудящихся в экономическом плане, не­известных и недоступных другим партиям. Скорее уж либеральные партии с их опытом и знаниями по части рыночной экономики и государственно-правового регулирования способны предоставить такие средства" [29, с. 32-33]. Иными словами, социализм в пространстве экономики и политики исчерпал себя. Еще короче и определеннее В.Межуев выразил эту мысль в дискуссии по поводу его статьи. А.Бузгалин задает вопрос: "Что мы должны предпри­нимать сейчас, здесь (в царстве необходимости), чтобы двигать­ся (к царству свободы - В.В.)? - В.Межуев отвечает: "Не вмеши­ваться" [30, с. 54]. В чем же остается роль социализма? - Он действует только "в пространстве культуры". "Он лишь предпола­гает по мере возможности переориентировать общество с чисто экономических целей на культурные" [29, с. 36].

Здесь так и хочется вспомнить старый анекдот. После обе­щания Бога уничтожить всех фашистов и коммунистов старик гово­рит: "Тогда третье мое желание, - пожалуйста, чашечку кофе!" Это, конечно, звучит достаточно комично в нынешней российской действительности. Но позиция В.Межуева очень характерна для многих представителей постсоветской интеллигенции: в экономи­ческой и политической сфере ничего лучшего, чем выработано за­падным либерализмом, придумать нельзя. Убедить в наличии эф­фективных альтернатив в этой сфере действительно не просто: настолько зримо и явно превосходство Запада.

Сейчас общепринятым стало мнение, что в Европе политика социал-демократов практически не отличается от политики неолибералов. В конце 1999 г. лидеры европейского социализма Тони Блэр и Герхард Шредер опубликовали свой "Социал-демократичес­кий манифест". Главный пафос и 90% текста посвящены заявлени­ям, что социал-демократия "сверх меры" заботилась о росте зарплаты и пособий. Нельзя подавлять "предпринимательский дух и индивидуальную ответственность". Нельзя, чтобы индивид пе­ребрасывал на государство свою ответственность. Главные враги и опасности - бюрократия и иждивенчество (в переводе и изложе­нии Г.Попова - "Московский комсомолец" от 10.12.99).

Правда В.Межуева в том, что прежние формальные маркировочные признаки, четко разграничивавшие либерализм и социа­лизм, все больше стираются. Практически всеми социалистами и коммунистами признана необходимость рыночных отношений и част­ной собственности. В развитых капиталистических странах боль­шая доля госбюджета идет на социальные нужды, государства про­водят политику расширения занятости и даже участия рабочих в управлении производством. И государству, как правило, вовсе не обязательно иметь юридические права собственности, чтобы до­биться от фирмы нужного решения. ХХ век - век великих науч­но-технических прорывов. А разве условия работы коллективов американских корпораций или японских сюданов и кэйрецу, их ме­неджеров и инженеров, того, что Дж. Гелбрейт называет "техноструктурой", так уж сильно отличались от работы советских авиационных и космических фирм? И каким провинциальным и не­современным выглядит на фоне этих прорывов изначальный индиви­дуалистический либерализм с его "американской мечтой" (собс­твенный дом, машина, счет в банке, ...)! - Нет, здесь дух капитализма смыкается с духом социализма и незаметно "перераста­ет" из Шумпетера - в Маркса и из Драйзера - в М.Горького.

Так надо ли искать различия между этими великими течения­ми, идеологиями, надо ли обновлять социализм? - Да. Но корни этих различий - в смысловой сфере, в конечных целях. Большинс­тво философов и социологов левого крыла, констатирующих куль­турный (подобно В.Межуеву) или духовный кризис капиталистичес­кой цивилизации, видят, что он не может быть преодолен без из­менения господствующей капиталистической системы.

Виднейший представитель периферийной экономики Р.Пребиш [31, с. 173] считает, что важной причиной пассивной, зависимой роли периферийных стран, той роли, которую отводит ей центр, служит ее "раздробленность на многочисленные составляющие, замкнутые на центрах, и с весьма ограниченными связями между собой" (см. п. 3.6).

По моему мнению, в скором времени социалистическая (ком­мунистическая) идеология будет востребована как необходимый компонент многополярного мира. Она способна (при серьезном обосновании) дать предельно широкое и актуальное для современ­ных проблем интеллектуальное и духовное оформление тем силам, которые могут вести диалог с господствующим сейчас либеральным и чисто рационалистическим направлением и противостоять разру­шительным тенденциям западной экспансии. Эта задача стоит прежде всего перед теми, кто не отрекается от социалистическо­го характера советского опыта, берет на себя (как социалист) его тяжелые грехи и великие заслуги перед человечеством. Стремление отмежеваться от реальных форм, в которых социализм или коммунизм осуществились в истории (от "реального социализ­ма") только потому, что он не отвечает изначально сформулиро­ванной теории, представляется не плодотворным. Это отказ от научной части социалистической идеологии, без которой идеоло­гия окажется оторванной от текущей политической жизни и утра­тит свое влияние. Необходимо расширить концепцию социализма настолько, чтобы можно было на ее основе прослеживать зарожде­ние и развитие социалистических и коммунистических форм обще­жития, тенденций в реально развертывающейся прошлой и современной истории, которые представляют реальную альтернативу экономической цивилизации.

В застойные 70-е годы на российских интеллектуалов произ­вела сильное впечатление книга И.Р.Шафаревича "Социализм как явление мировой истории" [32]. В ней автор рассматривает социа­лизм как постоянно оживающую на протяжении истории идею то­тального идеократического государства и постоянно возобновляю­щиеся попытки ее осуществления. Это исследование, как и другие работы, прослеживающие зарождение и развитие элементов социа­лизма в истории (Н.Бердяев [33], К. Виттфогель [34]) убедительно свидетельствует, что комплекс коммунистических идей отражает некоторые глубинные свойства человеческого духа, социальных архетипов, общих для всех народов. Он имманентен истории.

Правда, работа написана противником коммунистического движения, на базе узкого определения социализма и коммунизма, идущего еще от Платона и отражающего только экстремистскую часть этого учения и соответствующих исторических событий. Ес­тественно, эта постоянно присутствующая в истории склонность рассматривается как патологическая и разрушительная. Однако более широкое определение социалистического (коммунистическо­го) круга идей, событий, тенденций выявит это движение как имеющее и позитивные, и негативные стороны, в котором имеется как в любом широком движении также и экстремистская компонента.

Прослеживание генетической связи русского коммунизма и социализма, реализованного в СССР, с восточными деспотиями и автократическими режимами России в указанных работах Н.Бердяева, К.Виттфогеля и И.Шафаревича - одно из важных направлений их критики. Вряд ли это родство можно серьезно оспаривать. Но оспари­вать это не нужно. Версия социализма, сложившаяся в СССР, представляла его учением о новой формации, которая придет на смену капитализму. Между тем, социалистическая и коммунисти­ческая тенденция просматривается на протяжении фактически всей истории существования человеческих сообществ не только в форме первобытного коммунизма, но затем в форме древних восточных государств и отдельными элементами - во многих национальных государствах и империях последующего времени, а также в рели­гиозных и светских учениях. Противники социализма использовали ссылку на происхождение социализма от "восточных деспотий" как очевидный для современного свободолюбивого сознания компроме­тирующий факт. Однако для сторонников социализма и государс­твенного начала, для которых либеральные ценности не являются высшими и окончательными, этот факт доказывает, наоборот, неп­реходящую ценность социалистического принципа и его огромный потенциал обновления и совершенствования в современных услови­ях.

Несомненно элементы тоталитаризма и застоя, характерные для древне-восточных государств, не могут быть идеалом для современных обществ. Но оказалось, что кроме этих негативных свойств государственная система с социалистической идеологией имеет много аспектов, разрушение которых также ведет челове­чество к гибели или вырождению.

Важно подчеркнуть, что оценка даже таких крайних форм об­щественного устройства, как государство византийского или ки­тайского типа, не может быть однозначной на все времена. В ра­боте [35] показано, как Европа использовала образ сверхсильных государств Востока то в качестве образца для подражания, то как некий синоним кошмара, которого следует опасаться. Та или другая установка выбиралась в зависимости от господствующей политической потребности данной европейской страны (или авто­ра): была ли в данный период заинтересованность в укреплении государственной власти (как у прогрессивного и вольнодумного Фридриха Гогенштауфена) или в обосновании либеральных ценнос­тей (как у Монтескье). Нам ли русским не знать, что при силь­ном, пусть и жестоком государстве жизнь простых людей может быть куда более стабильной и плодотворной, чем при слабом го­сударстве, не способном обуздать алчность и взаимную ненависть "бояр" и олигархов.

Одна из заслуг русского коммунизма и реального социализма именно в том и состоит, что они сумели полностью реализовать великий потенциал государственной формы организации общества в тех условиях, которые сложились в мире в новейшие времена.

В рамках советской модели было продемонстрировано, что государственная организация в сочетании с "восточной" (социа­листической) идеологией способны составить реальную и плодот­ворную альтернативу для подавляющего господства экономической (финансовой) и либеральной цивилизации, неприемлемого для не­западных цивилизаций, - господства, опасного и для человечест­ва в целом. Нельзя отрицать, что именно коммунистическая идео­логия смогла выполнить труднейшую и необходимую для мира зада­чу "пробуждения" миллиардного Китая и ряда азиатских стран, что либеральная идеология и практика без "прививки" социалис­тического элемента в большинстве незападных стран не могла справиться с задачей создания предпосылок для самостоятельного индустриального подъема. В определенном смысле можно сказать, что социализм - это способ существования незападных стран.

Если говорить о заслугах социализма перед человечеством, то на одно из первых мест следует поставить создание идеологи­ческих и социально-экономических условий для приобщения к об­разованию и культуре большинства населения, широчайших слоев, которые в условиях неравенства и деградации не способны выр­ваться из порочного круга нищеты и бескультурья.

Несмотря на все дефекты модели реального социализма в СССР, непреходящее значение этого опыта состоит в том, что он показал принципиальную возможность подчинить экономическую де­ятельность контролю и руководству со стороны государства, во имя раскрытия способностей большинства.

Наиболее научно проработанная из проблем теории челове­ческого капитала - эффективность вложений в образование. Нес­мотря на острые дискуссии среди экономистов остается фактичес­ки общепризнанным непосредственный вклад повышения образования в экономический рост (работы Э.Денисона [36] и Т.Шульца [37])

1), а главное - его роль необходимой предпосылки как науч­но-технического прогресса, так и экономического развития. Су­щественное значение в раскрытии механизма воздействия уровня образования на экономический рост имели работы Ф.Уэлча [38], оценившего зависимость от уровня образования скорости расп­ространения научно-технических достижений. История доказывает также, что высшие достижения в любой области культуры, техни­ки, духовной деятельности появляются только на вершине пирами­ды, имеющей широкое основание. Пушкин не появился бы, если бы до него и вокруг него не было плеяды талантов, если бы не дол­жен был каждый гусар уметь написать стихи в альбом знакомой даме.

Коммунистов принято обвинять в уравниловке, т.е. в искусственном выравнивании потребления, противопоставляя этому принцип либералов "равенство возможностей". Действительно, в последние десятилетия советской власти шел интенсивный процесс сокращения различий в уровнях оплаты труда между про­фессорско-преподавательским составом вузов, учеными академи­ческой и отраслевой науки, с одной стороны, и промышленными рабочими - с другой. Уровень работников культуры и искусства стал одним из самых низких среди профессиональных групп. Все это, очевидно, вносило свой вклад в торможение научно-техни­ческого и духовного прогресса страны (и, надо сказать, резко контрастировало с высоким статусом и высокими заработками уче­ных и деятелей культуры в предвоенные и первые послевоенные годы). Однако это вовсе не значит, что правы те, кто видит основную причину перерождения коммунистов в отказе от парт­максимума или причину нашего отставания в электронике и компь­ютеризации - в снижении заработков ученых. Давно никто не высказывает сомнений, что материальное поощрение, т.е. относи­тельно более высокий уровень потребления и оплаты труда (наря­ду с другими факторами статусного порядка), - необходимое условие для концентрации наиболее качественных и соответствую­щих выполняемым функциям трудовых ресурсов на приоритетных за­дачах, привлечения и удержания наиболее способных управлен­ческих кадров и т.д.

Социалисты требуют, чтобы доход и богатство соответство­вали труду, т.е. заслугам человека перед обществом. Либералы перевертывают этот принцип и говорят, что в "свободной" рыноч­ной экономике заслуги человека перед обществом измеряются его доходом и  богатством.  В  России сейчас экономической свободы больше, чем во всех европейских странах. А сказать, что уро­вень богатства и доходов соответствуют затраченному труду, а тем более заслугам перед обществом, значит вызвать злой смех и возмущение у большинства народа, ограбленного рыночными рефор­мами.

Принцип равенства в некоторых леворадикальных течениях (в основном, близких к анархистам) доходит до враждебности к об­разованию и науке как признаку неравенства и механизму угнете­ния и неоправданных привилегий. И.Шафаревич приводит [32, с. 316] выдержки из книги братьев Гординых (анархистов, близких к большевикам), изданной в 1918 году: "Долой науку,...логическое насилие...Долой духовное угнетение, насилие наукою, обманом, лжеубеждением!"

Если система образования не демократична, если оно не доступно большей части общества, то оно узурпируется элитой и становится орудием защиты монополии на власть и привилегий господствующего слоя, тормозом необходимой социальной мобиль­ности, закрепляет раскол общества. Именно такой видят роль системы образования представители так называемой теории "филь­тра", или "отбора". По их мнению повышение уровня образования работников в целом очень слабо влияет на общую эффективность экономики. А диплом или аттестат служат исключительно только сигналом для работодателя, свидетельствующим (с определенной вероятностью) о некотором необходимом уровне способностей и волевых качеств у поступающего на работу (по крайней мере, о способности обучаться).

В век информации и научно-технического прогресса идеоло­гии, враждебные культуре и интеллектуализации, выглядят анах­ронизмом. Для России, где престиж образования всегда был иск­лючительно высоким, борьба с ними вряд ли актуальна. Но проб­лема гораздо глубже. Современный коммунизм (в том числе и марксизм) не отрицает необходимости неравенства, иерархии в обществе. Только принцип иерархии - не по богатству. Не деньги (которые не пахнут). Неравенство в творческих достижениях, ие­рархия духовная и интеллектуальная. Н.Бердяеву теперь уже не пришлось бы объяснять, что "культура немыслима без иерархи­ческий преемственности, без качественного неравенства" [39, с. 219].

Некоторые леворадикальные идеологи враждебно относятся к любой иерархии. В частности, в государственной и любой произ­водственной дисциплине, предполагающих команды и подчинение, они видят конформистское согласие с отношениями господства и подчинения в классовом обществе. Для них ненавистно понятие меритократии (власть наиболее одаренных, термин введен анг­лийским социологом М.Янгом в 1958 г.).

Такие элементы поведения, необходимые для эффективности любого совместного трудового процесса, как надежность, обяза­тельность, уважение к начальству они интерпретируют как приз­наки капиталистического отчуждения труда. Особенно негативно они оценивают интериоризацию целей и установок капиталисти­ческой фирмы, предприятия их служащими (Дж.Гелбрейт называет это идентификацией, отождествлением личных интересов с инте­ресами корпораций) [40]. При этом роль образования - подготовка

учащихся к различным социальным ролям и в основном закрепление

сложившейся социальной стратификации (разделения  на  классы).

Надо сказать, что идентификация своих целей и интересов с фир­мой, с коллективом предприятия в значительно большей мере ха­рактерна для Германии, чем для англосаксонских стран. А еще больше - для Японии и России.

С нашей точки зрения, это проявление коллективизма и кор­поративной этики, что есть черта социалистическая, по-разному проявляющаяся в разных цивилизациях, и уж никак не признак ка­питалистического отчуждения труда.

Главным полем борьбы между социалистической и либеральной идеологией в век интеллектуалов неизбежно становится интелли­генция. Советский социализм проиграл тогда, когда его вожди свели цели общества к килограммам мяса и метрам жилплощади. С этого момента интеллигенция стала искать других богов. Сначала это было просто внутреннее освобождение, выход на свободу из покинутого духом храма. Казалось, что можно жить семьей, рабо­той, любовью к женщине. Некоторые ушли в религию. Общественная духовная энергия естественно  стала  концентрироваться  вокруг идей,  альтернативных официальным,  т.е. западных. Но основной вопрос и одна из главных трудностей социалис­тической идеологии сегодня заключается в механизме конкуренции и отбора на высшие позиции, позволяющие воздействовать на клю­чевые процессы в обществе, определять политику государства. А здесь основная мотивация уже не уровень потребления, а власть и надличностные идеалы и ценности. Поэтому обсуждения крутой или сглаженной шкалы оплаты для управленцев и ученых-разработ­чиков может быть и существенны, но не дают ответа на главный вопрос - вопрос о загнивании властной элиты в условиях монопо­лии, о механизмах ее своевременного (или перманентного) обнов­ления. Неэффективность таких механизмов отбора в бюрократичес­ких структурах и в более широком плане - отбора во властную элиту оказалась одной из серьезных причин неспособности рос­сийской элиты повести страну менее разрушительными путями пре­образований, чем тот,, что привел к нынешней катастрофе.

Больше ста лет назад Ницше констатировал, что Бог умер. Таких, как Ницше, становилось все больше. Некоторые нашли себе других богов - национализм, социализм, ... Для тех, кто, как он, верил только в героя и презирал массы, он указал единственный выход: замена Бога на Волю к власти. В условиях капитализма власть делают деньги. Но не просто деньги, чтобы красиво жить (это "убожество, грязь и жалкое довольство", или в переводе на русский - мещанство), а большие, очень большие деньги.

Либерализм и его политико-экономическая реализация - ка­питализм оставляют открытым вопрос о целях общественного раз­вития кроме экономического прогресса. Поэтому для них вполне подходят рыночная конкуренция как главный механизм отбора кад­ров в высший эшелон власти и богатство как критерий оценки заслуг перед обществом. Бюрократическая система не имеет таких универсальных и эффективных механизмов и критериев (вспомним закон Паркинсона, закон Питерса,...).

В этой связи надо признать, что система образования как механизм "фильтра" и "отбора" имеют особую значимость не для поддержки капитализма,  а  именно  для  антикапиталистического движения. Установление системы экзаменов на замещение долж­ностей высших чиновников в древнем Китае, несомненно внесло серьезный положительный вклад в жизнеспособность бюрократи­ческой системы управления великой страной, выполнявшей свою роль в течение тысячелетий и восстанавливаемой каждый раз поч­ти в прежнем виде после разрушения государства с падением ди­настии.

Конечно, в мире накоплен большой опыт демократического устройства государственной и внегосударственной жизни. Однако история показывает, насколько они несовершенны. Они действенны и надежны только в условиях достаточно прочного морального и духовного единства общества. Без этого они могут очень глубоко "прогибаться" под влиянием групповых и личных корыстных инте­ресов. При капитализме это интересы имеющих деньги. В условиях гипертрофированной силы государственного аппарата начинают до­минировать интересы этого аппарата и даже его отдельных частей.

В течение всего ХХ века идет интенсивный поиск системы, совмещающей в себе достоинства рыночных и финансовых механиз­мов с возможностями государства и других нерыночных систем направлять общество в сторону социалистических идеалов.

Ход событий наглядно показывает, что идея деидеологиза­ции, конца "эпохи массовых идеологий" - служит прямым оружием в арсенале мировой "партии" либералов. ХХ век продемонстриро­вал, что именно идейная, идеологическая борьба все явственнее становится главной сферой исторических противостояний. Движе­ние истории все больше определяется "глобальными проектами", их привлекательностью, разработанностью, соответствием "приро­де человека", возможностям совершенствования устройства об­щества и экономики в разных странах и цивилизациях. Идеалы об­щественного устройства, приоритеты ценностей и смыслов пережи­вают сейчас глубокий упадок. Возможно, усилия по выявлению та­ких идеалов, положительных и отрицательных тенденций в разви­тии незападных обществ и цивилизаций и обновление идеологии и теории социализма на этой основе помогут преодолеть духовный кризис человечества. Даже если эти усилия будут казаться утопичными и наивными.

Для современной идеологии необходимы две стороны. Одна - это картина мира, по возможности, научная, т.е. описание и изучение реальных исторических тенденций и закономерностей (с точки зрения определенной системы аксиом). Вторая - смысловая, ценностная, "религиозная" система, т.е. поиск идеала общест­венного устройства, проекта "Царства Божия", разработка и со­вершенствование эталона, с которым можно было бы сопоставлять реально существующие общественные организмы. Идеал, к которому движение призывает и стремится должен быть светлым будущим. Как говорил Ф.Ницше, "если мудрость не радостна, то какая же это мудрость". Именно сочетание этих двух сторон определило главную силу марксизма.

В марксизме  понятия социализма и коммунизма соответствовали как объективному движению истории (научный прогноз),  так и  идеалу общества.  Что будущее будет обязательно светлым,  -это не специальная заслуга Маркса.  Эта вера,  вера в Прогресс укрепилась в Европе по крайней мере с эпохи Просвещения: расп­ространение знаний и разумного отношения к жизни сделает жизнь прекрасной. Только в ХХ веке выявились опасности для челове­чества, заложенные в безудержном, все ускоряющемся Прогрессе. Они реализовались в мировых войнах, в ядерном противостоянии, угрозах экологического и ресурсного кризисов. Прогресс стал проблемой.

Надо сказать, что представления о социализме как конечной цели совершенствования человеческого общества всегда были слишком неопределенны. А представления о путях движения, срав­нительной ценности тех или иных достижений или потерь на этих путях, очередности решаемых задач - сильно различаются и все больше дробятся.

Идеология, которая могла бы стать духовным и интеллекту­альным стержнем объединения для широкого общественного движе­ния, должна удовлетворять двум противоречивым требованиям. Она должна быть догматизирована, чтобы предотвращать идейный разб­род, и в то же время ее догматическое ядро должно включать только достаточно широкие и общие принципы, позволяющие сопря­гать их с конкретными теориями и моделями, которые должны из­меняться, чтобы соответствовать быстрым изменениям социаль­но-политической реальности.

Таким образом, версия коммунистического учения, в которой она одержала свои великие победы и понесла тяжелые поражения в XIX - XX вв., нуждается в обновлении. И пока нет достаточно разработанной теории, которая отвечала бы на вызовы, появивши­еся вследствие колоссальных изменений в мире за последнее сто­летие. Можно предположить, что в идеологии целевая установка (разработка модели социалистического общества и путей движения к этой цели) будет постепенно замещаться совершенствованием системы ценностей и ее проекцией на текущие проблемы общест­ва.

В следующих параграфах будут рассмотрены некоторые направления совершенствования социалистической теории,  повышения ее адекватности произошедшим в мире изменениям.

А в заключение настоящего параграфа - несколько слов о возможных сроках возрождения социалистической идеи как влия­тельной исторической силы. Падение рейтинга Компартии в России (у молодежи он ниже, чем у людей среднего возраста и стари­ков), утрата влияния западными компартиями, сближение соци­ал-демократии с либеральным направлением - все это порождает представления о невозможности возрождения в какой-либо форме.

Но анализ изменения культурно-психологической ситуации в последние столетия свидетельствует, что в среднем примерно каждые 25 лет в обществе происходит смена ряда самых общих по­литических, идеологических и культурно-психологических устано­вок, определяющих стиль жизни, искусства, духовного поиска [41], [42]. Еще Кондратьев в 20-е годы изучал закономерности смены подъема и спада общественной активности (в среднем через 25 лет). Наиболее хорошо изучены циклы с 50-летним периодом в экономике - кондратьевские длинные волны. По-видимому, если не главная, то важная причина этих перемен связана со сменой по­колений и подобна биологическому явлению импринтинга, открыто­му Конрадом Лоренцем. Когда утята вылупляются из яйца, первый движущийся предмет, который они видят, они принимают за маму и следуют за ним, куда бы он их не вел. Если общество не ориен­тировано на поддержание традиций, на уважение и интерес к ис­каниям предков и их обретениям, открытиям, то новое поколение, молодежь, входя в жизнь и захватывая господствующие позиции в обществе, воспринимает новый комплекс идей, отвергая "мудрость отцов" (но часто не дедов). Поколение, у которого период фор­мирования основных идеологических и психологических установок совпал с застойным периодом 70-80-х, перестроечными надеждами на коренное обновление жизни и затем "тотальной" антикоммунис­тической обработкой "демократическими" СМИ, отталкивается от коммунистических символов, не разбираясь, так сказать, с поро­га. Это "эффект ошпаренного кота", который всю жизнь избегает тех домов, где он обжегся.

Если учитывать тенденции, которые наметились в самые последние  годы,  можно ожидать в течение первого десятилетия XXI века смены безоглядной открытости и копирования западных стан­дартов и образа жизни здоровым недоверием и прагматичной опо­рой на отечественный опыт, укрепления государственно-патриоти­ческой установки, значительного возвращения к традиционным ценностям российской цивилизации. Периоды подобного нынешнему ослабления государственного начала в русской истории со времен Ивана III никогда не были длительными. К ним можно отнести пе­риод смуты 1598-1613 гг., возможно, период от смерти Алексея Михайловича (1676) до Стрелецкого бунта, подавленного Петром I (1698) период революции и гражданской войны 1917-1919 гг. Ко­нечно, здесь нет никакой гарантированности. Облик новой фазы может быть модифицирован многократно возросшим прямым и кос­венным воздействием западной цивилизации.


3.5. Социализм и либерализм.

Идеологические полюса. Как показывает история, провозглашение некоторого общего принципа жизни, идеи, символа, порождающее энтузиазм, помогаю­щее объединиться их сторонникам, всегда оказывается односто­ронним и вызывает к жизни альтернативный принцип, позволяющий противникам первого принципа осознать свою общность и свое от­личие от его сторонников. Смысл расширенного (но вполне содержательного) понимания социализма наиболее наглядно выявляется в его общей философс­кой оппозиции либерально-индивидуалистическому направлению. Пафос либерализма - высвобождение индивида от опутывающих его общественных связей и обязанностей. Пафос социализма - это па­фос объединения, укрепления единства, устранения вражды и роз­ни.

Как уже было сказано в п.3.2., более высокая ценность об­щества, коллектива или индивида составляет важную компоненту различия восточной и западной духовности. И это позволяет ут­верждать, что комплекс социалистических идей и ценностей коре­нится в традициях и глубинных архетипах российской цивилиза­ции, в той же мере, как комплекс либеральных - в цивилизации западноевропейской. Продолжим сопоставление этих двух тенден­ций, начатое в п. 3.2., с точки зрения оппозиции социализм - либерализм.

В оппозиции "социализм - капитализм", "коммунизм - либе­рализм" социализм (от латинского socialis - общественный) и коммунизм символизируют приоритетную ценность общего (интере­сов общества, коллектива, большинства граждан) по сравнению с ценностью частного интереса, прав личности и т.д. Как тот, так и другой полюс в исторической практике и в теоретических и ду­ховных учениях содержит и положительные, и отрицательные эле­менты. Ни тот, ни другой нельзя рассматривать как полюс Добра или полюс Зла.

Для такого высокого уровня абстракции основные черты каж­дой идеологии оказываются в той или иной "дозе" необходимыми для жизни любого народа. Различие - только в подчеркивании, в акценте,  который  делается  на  ценности общего или частного, коллектива или индивида. Поэтому отнесение того или иного ук­лада, строя жизни, конкретной экономики по какому-либо одному признаку или небольшому их числу к социалистическому или к ка­питалистическому, точно также как государственного устройства- к демократическому или олигархическому и т.п. - не может быть однозначным. Речь идет именно о смысловой, целевой ориен­тации.

Высокая ценность общества, государства означает не то, что индивид ничего не стоит (хотя, естественно, такие извраще­ния в истории были), а что ценность общего, коллектива должна занимать приоритетное место в структуре ценностей и целей лич­ности, что индивид готов жить и трудиться ради процветания и укрепления отечества, государства, что он ценит не только пра­ва, но и обязанности свои, свой долг перед обществом. Возвыша­ется идея Служения. Идея социализма включает и обязанность об­щества, государства перед каждым из его членов, обязанность создать для каждого условия, гарантирующие реализацию его воз­можностей, "по способности". Либерализм делает акцент не на обязанностях личности и общества, а на правах и свободах. Го­сударство в либеральной трактовке - это только средство: "Пра­вительство учреждается для того, чтобы гарантировать человеку пользование его естественными и неотъемлемыми правами" (Декла­рация прав человека и гражданина", 1793 г., ст.1).

Марксистскую теорию классовой борьбы, особенно в части необходимости победы рабочего класса над классом буржуазии и ее подавления с помощью диктатуры пролетариата, нередко предс­тавляют идеологией, разрушающей единство общества. На самом деле это единство стремительно разрушается на наших глазах антигуманным началом - принципом "тотального экономизма", - на котором строится существующее общество. Исходной фило­софской посылкой Маркса и провозглашаемой его теорией целью коммунистического движения является как раз освобождение человечества от господства частной собственности, которая при­водит к образованию антагонистических классов, создание беск­лассового общества.

Главный смысл противопоставления коммунизма буржуазному строю современной ему Европы К.Маркс с самых первых своих ра­бот видел именно в "возвращении человека к самому себе как че­ловеку о б щ е с т в е н н о м у (разрядка моя - В.В.). "Част­ная собственность является материальным, чувственным выражени­ем отчужденной человеческой жизни... Поэтому положительное уп­разднение частной собственности есть положительное упразднение всякого отчуждения, т.е. возвращение из религии, семьи, госу­дарства, и т.д. к своему человеческому, т.е. общественному бы­тию" [14, с. 62-63]).

Обычно одним из главных принципов социалистических учений считается требование равенства в обладании материальными бла­гами и потреблении. Это требование характерно также для многих религиозных учений и даже написано на знамени французской бур­жуазной революции. Но главный смысл этого требования - тоже предотвращение разрушения принципов справедливости и морали, которое неизбежно ведет к распаду общества и общественным конфликтам.

Поскольку идеологическим выразителем экономической циви­лизации явилась идеология либерализма, главным противником ли­бералов неизбежно должно было стать государство, претендующее на высший авторитет в обществе и способное устанавливать свои ограничения для рынка. В наше время экономическое общество ис­пользует в качестве своего главного идеологического оружия за­щиту прав и свобод личности - от государства. В сфере экономи­ки главным условием и мотором прогресса признается свободная конкуренция.

История выработала два типа управления хозяйством: один - основанный на товарно-денежных отношениях и принципе "священ­ной частной собственности", другой - на государственно-адми­нистративных отношениях. Что мог К.Маркс противопоставить гос­подству рынка и частной собственности? - Работу "всего общест­ва одной конторой и одной фабрикой". "Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного государственного син­диката" (изложение марксистской позиции Лениным [44, с. 445]. Правда, и Маркс, и Ленин не считают управление народным хо- зяйством как единой фабрикой  -  управлением  государственным, поскольку они видят (из опыта европейской истории), что госу­дарство всегда является выразителем и защитником интересов од­ного класса (господствующего). Теория отмирания государства связывается с тем, что "все научатся и будут действительно уп­равлять самостоятельно общественным производством" - по очере­ди. (Конечно, очень удивительно читать это у Ленина, который прекрасно понимал необходимость профессионализма даже в рево­люционной работе).

У К.Маркса уже в самых ранних работах появляется положе­ние о необходимости планомерного руководства экономикой со стороны общества в целом. В 1847 г. он пишет: "Общество, наи­лучшим образом организованное для производства богатств, бесс­порно должно было бы иметь лишь одного главного предпринимате­ля, распределяющего между различными членами общественного коллектива их работу по заранее установленным правилам" [43, с. 208].

Полярное противопоставление социализма и либерализма (ка­питализма) можно упрощенно представить так. Идеал сторонников либерального капиталистического устройства общества - свобод­ная деятельность частных (акционерных) фирм, корпораций, групп. На практике это ведет к тому, что господствующие группы или господствующий слой использует государство в своих группо­вых интересах. Идеал социалистов: общество с помощью своего представителя - государства (действующего в его интересах) оп­ределяет важнейшие проблемы и цели общества и руководит его развитием. В частности, оно определяет условия и сферы исполь­зования частной собственности и рыночных отношений.

В п.1.1. в качестве аналогии для современного человечест­ва был использован образ растянувшегося войска, в котором пе­редовые отряды скачут вперед, не обращая внимания на то, что основные силы, более слабые и хуже экипированные, далеко отс­тали. К этой картине можно дать дополнение: идеология социа­лизма (в широком понимании) добивается того, чтобы устранить этот опасный разрыв, следовать единой группой, создавая усло­вия, чтобы все могли двигаться быстрее.

В эпоху индустриализации развитие производства (и увели­чения богатства тех, кто им руководит) требовало увеличения вовлеченных в него трудовых ресурсов и даже повышения их ква­лификации. В постиндустриальном обществе для динамичного и "продвинутого" меньшинства создается все больше возможностей существовать и развиваться независимо от большинства населения Земли. Это большинство становится ненужным "золотому миллиар­ду", оно все больше становятся только обузой в его безудержном фаустовском стремлении к "преодолению всех пределов". Либе­ральная индивидуалистическая философия (наследница протестант­ской морали) дает идеологическую санкцию такому взгляду на че­ловечество: "Твоя задача - хорошо делать свое дело (делать деньги). А о том, чтобы от этого была польза всем остальным, позаботится Бог (или Рынок)". Но либеральная идеология "гуман­на и человеколюбива". Она готова даже кормить и поить эти неп­риспособленные к современным технологиям массы аборигенов.

Онтологической основой индивидуалистического либерализма служит якобы самоочевидная предпосылка, что по-настоящему ре­альны личность, индивид, а все общности, по существу, вторич­ны, Они не имеют самостоятельной ценности, они лишь плод дого­воренностей между индивидами, они существуют, так сказать, только в головах людей.

Либеральная западная пропаганда поддерживала мнение (и в частности, с большим успехом в среде нашей диссидентствовавшей интеллигенции!), что только жизнь конкретного человека имеет значение и ценность, а от любых идеологий исходят все нес­частья нашего трагичного века. Значит, просто надо отбросить все идеологии как искусственные и ложные выдумки людей, мешаю­щие им жить. Этот "освободительный" призыв вполне аналогичен средневековому спору номиналистов с реалистами. Первые утверж­дали, что реально существует только конкретные вещи (скажем, вот этот стол, за которым я сижу), а понятие стола, образ "сто­ла - вообще", а более абстрактные понятия и подавно - это только назва­ния, имена, придуманные людьми (отсюда - "номиналисты"), кото­рому не отвечает никакая реальность. Реалисты в соответствии с платоновской традицией утверждали, что идеальный образ, идея "стола - вообще" существует, является реальной сущностью.

Если провести аналогию с вопросом о первичности или вто­ричности, реальности или выдуманности таких символов, как на­род, национальная идея, отечество. социализм, свободный рынок, собственность, то вряд ли можно сомневаться, что как всегда, за схоластической формой вопроса скрывается вполне актуальная проблема. Очевидно, эти идеи и символы, заряженные такой мощ­ной энергией, служат абсолютно убедительным примером, доказы­вающим правоту Платона и реалистов. Здесь уже речь идет далеко не только о контурах из нейронов и аксонов в мозгу отдельного человека. Возможно, для интеллектуального комфорта наших физи­ков удобнее мыслить реальность таких символов в виде устойчи­вых образований внутри ноосферы академика Вернадского или сгустков торсионного поля по современной теории абсолютного вакуума?

Не надо забывать, что сама концепция первичности, единс­твенной реальности прав и интересов индивида, личности предс­тавляется самоочевидной только в рамках новейшей европейской (западной) культуры. Ведь сам индивид, личность перестает быть человеческой личностью, если его содержанием не служат интере­сы и проблемы хотя бы одной (а обычно нескольких) из групп, человеческих общностей. Робинзон остается человеком только постольку, поскольку он несет в себе представления о челове­ческой жизни, выработанные предшествующими поколениями. Как уже было сказано в п. 3.2. содержание личности есть "пересече­ние" содержаний тех групп, общностей, к которым она принадле­жит, точнее, к которым себя относит. Если человек хочет дейс­твовать, оказывать влияние на других, добиваться каких-то об­щественных целей, он вынужден различать свою группу и осталь­ных, "наших" и "чужих", "нас" и "их". Для большинства людей важнейшее значение имеет принадлежность к семье (или клану), коллективу соседей или сослуживцев (общине), к нации. Попытка оторвать индивида от общественных проблем приводит к абстрак­ции, подобной литературным героям романтиков (например, байро­новскому Манфреду). По существу именно надличностные, надинди­видуальные интересы, ценности, запреты, составляют содержание нашего "сверх Я". Именно они делают человека человеком.

 Социализм как освобождение от тотального экономизма. Критика  социализма  со  стороны  христианских мыслителей нередко связана с обвинением его в том, что он обедняет человека, иг­норируя духовную, идеалистическую сторону его жизни, в том, что его идеалы и цели - материальные, экономические.

Н.Бердяев - один из главных борцов против буржуазности и духа мещанства - точно констатирует всеобщее наступление "эко­номизма", который "сделался всепроникающим и всеопределяющим. Нигде от него нет спасения". Но он пишет: "И "буржуазия", и "про­летариат" той исторической эпохи, которая имеет стиль капита­листический и социалистический, являют собой измену и отпаде­ние от духовных основ жизни. Первой совершила эту измену и от­пала от основ жизни "буржуазия", и за нею пошел "пролетариат" [45, с. 150-151]. Он отождествляет экономизм с бездухов­ностью, но ничего не говорит, можно ли приобщить к духовности современного человека, как противостоять этой общемировой дег­радации.

 Н.Бердяев долгое время относился к коммунистическим движениям скорее положительно. Однако в работе "Философия неравенства" [45, с. 167, 153], написанной в 1918 г., он делает акцент только на отрица­тельных сторонах коммунистической идеологии, отказываясь приз­навать ее отличие от идеологии буржуазной. И здесь его сентен­ции представляются совсем не убедительными. Приведем только две цитаты. "Социалисты не призывают накормить голодного и от­дать последнюю рубашку ближнему. Они призывают голодного на­сильно отнимать. Они внушают бедному мысль, что богатство прекрасно, что доля богатого - завидная доля, и этим отравляют его бедное сердце". "Социальное движение построено исключи­тельно на принципе классовой борьбы, культивирует не высшие, а низшие инстинкты человеческой природы. Оно является не школой самоотвержения, а школой корыстолюбия".

Когда Бердяев в 1918 г. обвиняет социалистов (за одно с буржуазией), что они призывают голодного насильно отнимать, он имеет в виду продотряды, отнимающие хлеб у крестьян, чтобы на­кормить голодающие города. Продотряды были созданы, как известно, еще до революции, в 1916 г. Эта мера, как и все подоб­ные меры военного коммунизма, были вызваны чрезвычайными усло­виями. Более сложного вопроса об исторической обусловленности   коллективизации и форсированной индустриали­зации в период 30-х годов мы касаемся в п. 3.7.

Вряд ли надо напоминать о многочисленных примерах массо­вой самоотверженности советских людей как в ратном, так и в мирном труде. А всем, хотя бы поверхностно знакомым с марксиз­мом не надо разъяснять, что коммунисты как раз призывают соз­дать такое общество, где не было бы голодных и им не надо было бы отнимать у сытых. И такое общество коммунисты создали. Советское общество 20-40-х годов никак уж нельзя обвинить в буржуазности и бездуховности. Такие духовные подъемы как в тот период, редко бывают в истории. (Другое дело - как оцени­вать направленность этого духа). Отголоски этого подъема поро­дили еще и достаточно мощную волну культуры "шестидесятников".

Можно сказать, что Н.Бердяев предвидел идеологическое бессилие хрущевского и брежневского руководства, когда главной целью страны оказалась задача догнать и перегнать Америку по выплавке стали и надоям молока. Но этот период упадка духов­ности, подавления идеологической и философской жизни в стране было бы не справедливо рассматривать как результат антидухов­ности самой коммунистической идеи. Вклад коммунистической идеи в духовное развитие человечества состоит как раз в выдвижении принципа, согласно которому общество должно быть таким, где не только монахи, но и все люди могут не думать о своем личном богатстве и бедности, где буржуазные и мещанские заботы и цели теряют смысл. Думать о росте производства и благосостояния для всего общества, согласитесь, это совсем иная ступень духовнос­ти, чем заботиться о личном благосостоянии. Это уж никак не "культивирует низшие инстинкты человеческой природы" (в чем обвиняет социалистов Н.Бердяев), а как раз сверхличностные ценности, т.е. высшие психические функции.

Понятие свободы, освобождения не имеет конкретного содер­жания, пока не конкретизировано: свобода или освобождение - от чего? Поскольку наш "свободный" выбор всегда чем-то определяется, обусловливается, то освобождение от одного бремени или ограничения означает увеличение другого бремени, усиление дру­гого ограничения - это констатация отсутствия гармонии, долж­ного, желаемого соотношения между разными ограничениями свобо­ды. Оно обусловлено нашими социальными архетипами. Западная идеология, либерализм традиционно под свободой понимает свобо­ду от вмешательства государства. Маркс вполне оправданно вос­пользовался этой "бессодержательностью", абстрактностью поня­тия свободы и стал применять это идеологически, точнее, даже религиозно заряженное понятие как свободу от власти капитала, или (используя современный термин) от экономической цивилиза­ции. Маркс пишет: "На место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств - чувство облада­ния... Поэтому уничтожение частной собственности означает пол­ную эмансипацию всех человеческих чувств и свойств" [46, с. 66-67]. *) Иными словами, коммунизм мыслится как освобождение человека (родового, общественного человека) от "чувства обла­дания", вытесняющего все остальные "чувства и свойства", обед­няющего человеческое существо, доводящего его до "абсолютной бедности". В этом с Марксом смыкается христианский мыслитель о.Сергий Булгаков. Он пишет [47, с. 10]: "Христианская свобода - это свобода от хозяйственной заботы". "Всегда чувствовать в себе сына Божия" означает, в частности, "охранять свою духов­ную свободу от хозяйства".

-------------------

*) Важной заслугой В.Межуева является несомненно его ин­терпретация смысла социалистического принципа обобществленной собственности не как преодоления материального неравенства че­рез "совместное (коллективное) владение и равенство распреде­ления материальных благ", а как "свободы от экономики" [29, с. 19-23].

В другом месте Маркс говорит непосредственно об "эманси­пации общества", об "организации общества, которая упразднила бы предпосылки торгашества, а следовательно и возможность тор­гашества" [46, с. 38]. Что обладание собственностью, постоян­ные заботы о ее сохранении и умножении - это тяжелое, далеко не желательное бремя, эту истину почувствовала значительная часть народа в России после рыночных реформ 1992 г. В СССР действительно большинство народа было свободно от "чувства об­ладания" и могло использовать время и душевные силы на "более человечные" занятия. И это доказывает социалистический харак­тер строя. (Правда, многие не выдерживали этого "бремени сво­боды", не находили подходящего занятия и спивались).

Это дает и одно из исторических оправданий общества "ран­него социализма", построенного в СССР. Было показано, что об­щество, основанное на таких принципах, может существовать и успешно развиваться. В обществе, в котором мы жили в СССР, за­боты о материальном богатстве действительно не занимали сколь­ко-нибудь важного места в жизни.


3.6. Социализм и теория цивилизаций. 1)

Если согласиться с определением конституирующих принципов социализма и либерализма, данным в предыдущем п. 3.5, точнее, с таким упрощенным их противопоставлением, то можно констати­ровать значительную близость идеологии социализма к тому ду­ховно-психологичесому субстрату, который характеризует рос­сийскую (восточную, православную) цивилизацию, ее архетипы и традиции в той же мере, в какой индивидуалистический либера­лизм характеризует западноевропейскую. Признание такого родс­тва (сыновства) позволяет лучше понять расхождения между за­падной социал-демократией и "русским коммунизмом". Понять, по­чему коммунистическая революция победила в отсталой России, а не в экономически и культурно более подготовленной Европе. Та­кой "цивилизационный" подход позволяет объяснить, почему единственной (по крайней мере, в социально-экономической сфе­ре) идеологией, успешно противостоявшей идеологии экономичес­кой цивилизации, оказался социализм: это учение отражает коды и традиции незападных цивилизаций, в первую очередь, российс­кой, православной.

Изменения в мире со времени возникновения марксизма до начала ХХ века. К началу XIX в. страны Западной Европы и США прошли свою научную и промышленную революцию, и в середине ве­ка переживали период устойчивого индустриального роста. За ин­тервал 1800-1870 гг. их душевой ВВП увеличился почти вдвое (несмотря на значительный рост населения) [50, гл. 3, с. 103, 145]. В этот период основные страны периферии (в будущем -" развивающиеся страны") были колониями или полуколониями евро­пейских государств. Они не могли противостоять экспансии евро­пейцев и подвергались хищнической эксплуатации. Во многих пе­риферийных странах шли процессы деиндустриализации и дезурба­низации, войны за независимость, военные перевороты, народные восстания против колонизаторов. За период 1800-1870 гг. сред­невзвешенный душевой ВВП Бразилии, Мексики, Китая, Индии, Ин­донезии и Египта снизился на 10-15% [7, гл. 3, с. 127, 145]. В

 

 1) После того, как была опубликована моя статья [48], где содержались основные положения данного раздела, я узнал о ра­боте С.Г. Кара-Мурзы [49] очень близкого содержания. Я рад, что мы независимо пришли к близким представлениям.

середине XIX в. было очевидно, что все главные события, опре­деляющие историю человечества, происходят в странах Европы и в США. В то же время в самих лидирующих странах капитализма уг­лублялся разрыв в социально-экономическом положении между ка­питалистами и наемными рабочими, обострялось противостояние классов.

Не удивительно, что Маркс и Энгельс при создании комму­нистической идеологии отвечали в основном на проблемы лидирую­щих капиталистических стран. Они построили формационную мо­дель, ориентируясь на историю европейской ойкумены. Этим, ви-

димо, объясняется и тот факт, что в их теории главным факто­ром, определяющим все историческое развитие, является развитие производительных сил и производственных отношений (историчес­кий материализм).

С тех пор изменилось положение как в лидирующих странах Запада, так и в странах периферии. Мировое научно-техническое и индустриальное развитие, а также борьба за независимость и воздействие социалистической идеологии привели к "пробуждению" незападных цивилизаций (Китая, Индии, исламских и латиноамериканских стран). Некоторые из них встают на путь устойчивого экономического роста и быстрого социального и культурного раз­вития. По мере повышения уровня экономики и культуры их элиты, они становятся и осознают себя самостоятельными субъектами ис­тории. В ряд определяющих факторов истории выходят отношения между периферией ("развивающимся миром") и центрами (Европа и США).

Смысл раскола социалистического движения. Если развитие социалистического движения в Европе в XIX в. (включая возникно­вение марксизма) можно рассматривать как идеологический раскол внутри западной ("просвещенческой") цивилизации, то разрыв

В.Ленина с западноевропейской социал-демократией и меньшеви­ками и затем построение в России социалистического государства не "по Марксу" знаменуют различие проблем и путей их преодоле­ния в разных цивилизациях. Принятие марксовой формационной схемы развития как общеобязательной для всех стран фактически обрекло социалистов незападных стран со слабым развитием капитализма на теоретически двусмысленное положение. Вместо того, чтобы бороться с развитием капитализма (возможно, в течение многих десятилетий !), они должны были помогать его развитию, которое отнюдь не безболезненно для трудящихся классов и неиз­бежно ведет к тотальному расколу общества на имущих и неиму­щих, - и только добившись этого, переходить к строительству социализма.

Неудача попытки в начале ХХ века повести Россию по общему для европейских стран капиталистическому пути, которую предп­риняли сначала власть, государственники в лице П.Столыпина, а затем и либералы (появление российского парламента - Государс­твенной Думы, - хотя и бесправного поначалу, создание кадетс­кой партии) не увенчалась успехом. Причем столыпинская реформа выдохлась еще до начала войны и революции.

Это можно  пытаться объяснить отсталостью России.  Но ужеН.Бердяев глубоко и всесторонне объяснил, что дело далеко не в отсталости России, а в особенностях русской истории, духовных основах и традициях России. О начале века он писал: "На по­верхности русской жизни либерализм как будто начинал играть довольно большую роль... Но самый большой парадокс в судьбе России и русской революции в том, что либеральные идеи, идеи права, как и идеи социального реформизма оказались в России утопическими. Большевизм же оказался наименее утопичным и наи­более реалистичным" [51, с. 83].

Ленин начинал как ортодоксальный марксист. Его отход (по крайней мере в практической политике) от ортодоксальной марк­систской концепции был обусловлен далеко не только отсталостью России, и не просто особенностями, которые характеризуют ее, как и всякую другую страну. Вывод Ленина о возможности социа­листического пути для страны, с неразвитым капитализмом был по сути дела шагом к отказу от общей для социал-демократов и ли­бералов однолинейной, безальтернативной модели движения чело­вечества. До этого речь шла об участии рабочего класса в бур-

жуазно-демократической революции с  целью  ускорить  развитие

капитализма в России.

Чтобы охарактеризовать позицию западных социал-демокра­тов, приведем только один пример. Германская социал-демократи­ческая партия в 1896 г. под влиянием Каутского отвергла саму идею "аграрной программы" из страха, что ее принятие будет оз­начать уступку мелкобуржуазным интересам и взглядам крестьян.

Ортодоксальные марксисты на вопрос "что такое социализм?" могли бы ответить: "то, что должно вырасти из капитализма". Ленин понял, что превращение российского общества в капиталис­тическое не обязательно. В 1917 г. он призывает к социалисти­ческой, а не к буржуазной революции. Фактически Ленин "отвя­зал" социализм от капитализма. Он признал, что социально-эко­номическое развитие может происходить не только в рамках капи­талистического раскола общества на буржуазных собственников средств производства и пролетариат, лишенный этих средств. Согласиться, что развитие капитализма европейского типа - единственный путь для человечества, значило отказаться от ог­ромного революционного потенциала неевропейских стран, пользу­ясь современным термином, развивающихся стран, или стран третьего мира.

По словам одного из наиболее глубоких современных западных исследователей российских революций Теодора Шанина, на ис­ходе XIX в. Россия стала первой страной, в которой материали­зовался социальный синдром того, что мы сегодня называем "раз­вивающимся обществом", или "третьим миром". "Для неколониаль­ной периферии капитализма русская революция 1905-1907 гг. была первой в серии революционных событий, которые подвергли суро­вому испытанию европоцентризм структур власти и моделей само­познания, сложившихся в XIX в. За революцией в России немедлен­но последовали революции в Турции (1908), Иране (1909), Мекси­ке (1910), Китае (1911). К ним надо добавить и другие мощные социальные противостояния..." [52, с. 9, 26].

Первый шаг Ленина от "ортодоксальной" схемы был связан с пересмотром отношения к крестьянству в новой аграрной програм­ме, предложенной Лениным и П.Румянцевым IV съезду РСДРП в 1906 г. Ортодоксальные марксисты не считали крестьянство самостоя­тельной политической реальностью, и само это слово употребляли не иначе, как в кавычках. Есть "сельская буржуазия" и "сель­ский пролетариат", а крестьянство - это только остаток от фе­дерально-крепостнической структуры общества, не способный к самостоятельному политическому действию.

Интересно, что на аналогичной "западнической" точке зре­ния на крестьянство сходились и социал-демократы (меньшевики), и либералы (кадеты), и реформаторы-государственники (П.Столы­пин). Столыпин признавал важную политическую силу крестьянс­тва, но так же, как остальные западники, считал необходимым ускорить его капиталистическое расслоение, в первую очередь, разложение крестьянской общины. Ленин стал рассматривать крестьянство как социальный класс, обладающий наравне с рабо­чими высоким потенциалом революционного действия. Как пишет

Т.Шанин [52, с. 246], "Ленин теперь защищал союз с крестьянами и теми, кто их представлял, в качестве альтернативы "блоку" РСДРП с "западниками" из буржуазных партий, особенно кадетами. Эта стратегия "левого фронта" стала главной разделительной ли­нией между большевиками и меньшевистским течением".

За свое предложение о "национализации всей земли" (прак­тически идентичное идее "социализации" эсеров - наследников Народной воли, Всероссийского Крестьянского Союза), Ленин зас­лужил от Плеханова обвинения в народничестве.

Более важным шагом Ленина к созданию "восточного марксиз­ма" был вывод о возможности для России не ждать, пока капита­лизм подготовит производительные силы и производственные от­ношения страны и сделает ее способной строить социализм, и его сосредоточенность на вопросе взятия государственной власти. Это определялось в первую очередь политической слабостью русс­кой буржуазии и несравнимой с Европой ролью государства в Рос­сии.

Ортодоксальным марксистам как европейским, так и российс­ким, революция 1905-1907 гг. (которая по словам Каутского, "по своей природе должна и может быть только буржуазной") препод­несла ряд неожиданностей. Так, в период революции собственно буржуазия (владельцы капиталистических предприятий) в очень малой степени заявила претензии на власть [52, с. 294]. Из по­литических партий наиболее адекватно ее интересы выразили ка­деты. Решения их первого съезда в октябре 1905 г. звучали вполне революционно ("никаких врагов слева"). Однако уже со второго съезда в начале 1906 г. они объявили себя сторонниками конституционной монархии и отмежевались от революционных дейс­твий. В дальнейшем "государственнические" тенденции кадетов только усиливались. Это противоречило тому образу, который ас­социировался с либералами Западной Европы, но вполне соответс­твовало социально-экономической и политической структуре рос­сийского общества. Н.А.Бердяев писал: "Классы всегда в России были слабы, подчинены государству. Они даже образовались госу­дарственной властью. Сильными элементами были только монархия ... и народ" [51, с. 15].

Заметим, что при нынешней (ельцинской) реформе класс ка­питалистов также специально создавался государственной властью. Чтобы создать "социальный слой" (или класс) капита­листов ("социальную опору реформ") "реформаторы" разработали и реализовали программу форсированной приватизации, сознательно закрывая глаза на неизбежные при спешке нарушения законов и морали и специально создавая возможности для стремительного обогащения частных структур за счет обнищания не только насе­ления, но и государства. Например, для поддержки коммерческих банков государство специально через них проводит все операции бюджетного финансирования. Стоит еще добавить, что на выборах в Учредительное собрание в 1917 г. кадеты получили только 4% голосов.

Борьба классов и противостояние цивилизаций.  Интерпретация русского коммунизма как версии социализма для незападных или развивающихся стран имеет еще один важный аспект. Среди этих стран выделяется группа азиатских стран с близкими черта­ми социально-экономической и политической структуры. Это те страны, социально-экономическое устройство которых К.Маркс на­зывал азиатским способом производства и которым марксисты дол­гое время безуспешно пытались найти место в последовательной смене формаций. Последующие исследования по истории Китая, Ин­дии и ряда других азиатских стран обнаружили ряд черт этого строя, отличающих его от марксовых формаций. Основное отличие

- гораздо более важная роль государства, выполняющего функции, необходимые для всего общества, и потому в значительной степе­ни независимого от классов. Главном экономическим отношением было отношение "производитель - казна". Соответственно, эконо­мические интересы, связи и противостояния здесь никогда не бы­ли определяющими факторами. Они оставались второстепенными по сравнению с социальными и личностными связями, а также с ролью государства и поддерживающих их идеологических (религиозно-фи­лософских, культурно-этических, социально-политических) кон­цепций.

Последовательность смены формаций была описана К.Марксом на основе истории западноевропейских стран, а черты азиатско­го способа производства характеризуют другие цивилизации, от­даленные от Европы не во времени, а в первую очередь - в пространстве.

Типичным представителем стран с азиатским способом произ­водства на протяжении тысячелетий был Китай [53]. Частная собственность и рыночные отношения там не играли существенной роли.  Их бурное развитие в тот или иной период,  как правило, являлось признаком ослабления общественных  и  государственных структур и фактором их разрушения.

Государство, возникшее в Древнем Китае, было одной из на­иболее эффективных версий государственного устройства, базиру­ющейся на социально-интегрирующей идеологии,  ориентированной на поиск утопического идеала, на примат государства, общества, корпорации перед индивидом (на основе конфуцианства и  легизма).

Существовавшее более двух тысячелетий общественно-государс­твенное устройство не раз переживало периоды деградации основ­ных государственных, этических, экономических структур, закан­чивавшиеся сокрушительными катаклизмами. Крестьянские восста­ния или варварские нашествия ликвидировали очередную династию и весь сложный и эффективно функционирующий бюрократический, хозяйственный и т.д. механизм империи. Однако в скором времени он восстанавливался примерно в том же виде. В китайском об­ществе социальные структуры, основанные на принципе "священной частной собственности", как капитализм или даже как феодализм, всегда играли только второстепенную роль [53, с. 14-15]. 1)

-----------------

1) В отличие от европейского феодализма, где феодал, как правило, получал землю от суверена в наследственную собствен­ность, в восточных обществах государственные служащие, воен­ные и гражданские, наделялись землей только на правах владе­ния. Причем государство пресекало теми или иными способами тенденцию превращения этих наделов в частную собственность.

Таким образом, можно констатировать, что социально-эконо­мические уклады и идеологические концепции азиатских стран ха­рактеризуют такие же черты, как у российской цивилизации, от­личающие их от Западной Европы и США: более высокая ценность общества, государства, коллектива, по сравнению с индивидом, и значительно меньшая роль экономических факторов и мотиваций индивидуального и коллективного поведения. Подчеркнем, что бы­ло бы неправильно рассматривать эти черты как следствие их отсталости, остатков "традиционного" общества, отличающих его от "цивилизации". В других странах третьего мира, хорошо изу­ченных в рамках модели периферийного капитализма (см. п. 4.5.), указанные особенности не выявлены. Для анализа смыс­ла и исторического значения социалистического движения отме­ченное обстоятельство имеет первостепенное значение.

 Воздействие западной цивилизации на остальные цивилизации было сильным и многообразным.  Некоторые  из них нашли эффективный "ответ" (response) на этот "вызов" (chalendge) (в терминах А.Тойнби). Другие оказались не в сос­тоянии приспособиться к новым условиям и неуклонно теряют свои позиции в мире или даже исчезают. Эффективные "ответы" неза­падных стран, приводящие их к "пробуждению", усилению "просвещенческого" элемента в культуре, позже - к началу процесса индустриализации, состояли в восприятии ими некоего динамичес­кого ядра западной парадигмы при сохранении традиционной ду­ховной основы, обеспечивающей единство общества. Позже "при­вивку" западной идеологии Прогресса стали называть модерниза­цией. Первыми примерами успешной модернизации служат реформы Петра Великого в России и реформы Мэйдзи в Японии.

Во многих странах, не имевших такой прочной духовной ос­новы, как Россия и Япония, последствия экспансии стандартов западной цивилизации и культуры привели к негативным модифика­циям структуры общества и экономики и к зависимому или полуза­висимому положению этих стран.

Призыв "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" теряет свою очевидность (он теперь нуждается в объяснениях) и приоритет перед другими задачами. Без глубокого обновления социалисти­ческой идеологии, без органического включения в нее геополити­ческих и межцивилизационных проблем она неизбежно оказывается неадекватной современному миру и не способной вновь стать по­люсом, ориентирующим энергию социально-политических преобразо­ваний.

ХХ век показал, что межстрановые и межцивилизационные противоречия не стираются с развитием капитализма и даже с возникновением социализма, а делаются порой даже более остры­ми, чем прежде. Классовые, социальные (и соответственно, миро­воззренческие) различия между бедными и богатыми приобретают наиболее рельефные формы в качестве межстрановых различий. Центр проблемы во многих случаях перемещается с внутристрано­вого уровня на межстрановый и межгосударственный. Социальные, классовые конфликтные отношения характерны в основном для бед­ных стран (хотя, конечно, далеко не только для них), где они также приобретают форму межцивилизационного противоречия: богатое прозападное меньшинство и бедное большинство, не способ­ное или не желающее переключаться на западные стандарты эконо­мического и культурного поведения. Волей-неволей идеологичес­кие проблемы сейчас должны обсуждаться на двух языках: теории классов и теории цивилизаций. Скорее всего и в будущем нацио­нальные, цивилизационные, геополитические различия будут наи­более устойчивыми, а их влияние - наиболее долгосрочным и глу­боким.

Не только перед Россией, но и перед другими незападными странами встает проблема выживания, угроза потерять свои циви­лизационные и национальные ценности и самоидентификацию под давлением агрессивной и беспрецедентно эффективной цивилизации Запада. Речь идет о неуклонно действующей на протяжении пос­ледних столетий тенденции к смешению всех культур и традиций, к превращению мира в подобие "плавильного котла" по образцу США.

Проект многополярного мира, противостоящий проекту монди­алистов, нуждается в идеологии, объединяющей незападные циви­лизации. На роль такой идеологии претендовал коммунизм. Ленин осознавал изменения мировой ситуации, о которой шла речь выше, а также и роль в ней коммунистического движения.

В работе А.В.Пименова [35] показаны факты эволюции взгля­дов Маркса, Энгельса, Ленина от идеи коммунизма как логическо­го продолжения прогресса западной, евроцентристской культуры к переоценке значения Востока и доиндустриальных, т.е. незапад­ных цивилизационных установок. В ранних работах Маркс и Эн­гельс задачу грядущей великой социальной революции сводили к тому, чтобы она "подчинила достижения буржуазной эпохи [в ко­лониях] контролю наиболее передовых народов" [54, с. 316]. В дальнейшем Маркс обращается к изучению азиатского способа про­изводства, Энгельс - к первобытному коммунизму, гораздо внима­тельнее относится к крестьянской общине. Ленин в начале века усматривал значение освободительных движений в Индии и Китае только в том, "что Восток окончательно стал на дорожку Запада, что новые сотни и сотни миллионов людей примут участие в борь­бе за идеалы, до которых доработался Запад" [55, с. 402]. В последние  годы  жизни  он  уже не считает главной задачей для

России и русских коммунистов двигаться по пути, проложенному Западом, фиксирует внимание на тех же недостатках западных стран и их лидеров, которые раньше отмечал в отношении отста­лой России. По выражению Н.В.Валентинова [56, с. 69], его "взор от Запада начал поворачиваться к Востоку... Сравнивая с тем, что раньше говорил и писал Ленин о мировой революции, можно определить, сколь велика переделка, которой подвергалась у него эта идея".

Анализ проблем развивающихся стран свидетельствует, что их социально-экономическое устройство весьма существенно раз­личается в зависимости от цивилизационных особенностей и исто­рических традиций.

Типичной моделью стран, зависимых или полузависимых от развитых капиталистических государств, служит модель перифе­рийного капитализма, хорошо изученная еще в 1960-е годы лати­ноамериканскими экономистами (см. [31] и п. 4.5.). Структура таких стран характеризуется глубоким экономическим, политичес­ким и культурным расколом общества между сектором, ориентиро­ванным на связь с мировыми экономическими центрами (политичес­ки господствующий слой компрадорской буржуазии, близких к нему чиновников и обслуживающие его слои населения), и сектором, ориентированным на внутренний рынок, к которому относится большая часть населения.

Россия за последнее десятилетие по своей социально-эконо­мической структуре приобрела черты типичной периферийной страны. При чрезмерном разрыве между богатыми и бедными об­щество не может быть демократическим. Формальная (буржуазная) демократия в таких условиях неминуемо вырождается в явную или скрытую олигархию, в манипулирование общественным сознанием в интересах меньшинства. Либерализм оказывается несовместим с демократией. Только социализм может восстановить демократию по сути.

Существенно иную структуру демонстрируют ряд азиатских стран, которые за последние десятилетия добились наиболее впе­чатляющих успехов. Их отличает от остальных стран третьего ми­ра гораздо меньшая дифференциация в доходах и более сильное влияние объединяющей национальной идеологии. Наиболее серьез­ным отличием служит руководство со стороны государства эконо­мическим развитием (подробнее см. в п. 4.5).

В Конституции Индии есть специальный раздел "Руководящие принципы политики государства", где декларируется приоритет "общего блага" и "общих интересов" в государственной политике. Политика призвана обеспечивать такие условия, при которых "собственность и контроль над материальными ресурсами" "наи­лучшим образом служили бы общему благу, чтобы концентрация бо­гатства и средств производства не обращались во вред общим ин­тересам" (см. [58, с.122]).

Последние столетия, столетия беспрецедентных экономичес­ких, технологических, культурных успехов западной цивилизации были также столетиями упадка, застоя большинства азиатских стран. Современные высокие темпы экономического роста Японии, Китая, "азиатских тигров" - свидетельствуют, что азиатские ци­вилизации обладают большим потенциалом совершенствования и мо­гут внести свой великий вклад в развитие человечества далеко не только в духовной сфере (см. также [59, с. 67-69]).

Экономисты из Экономической комиссии по Латинской Америке (ЭКЛА) при ООН, разрабатывавшие теорию периферийного капита­лизма, еще в середине 50-х годов признали необходимым условием преодоления политических конфликтов и экономических диспропор­ций в этих странах планирование и "уменьшение (или, по крайней мере, приостановку роста) потребления высших социальных слоев" и "перераспределение излишка". (Несомненно, здесь важную роль сыграл пример успехов Советского Союза и усиление "технобюрок­ратии" в странах третьего мира). Однако все попытки реализо­вать этот путь дали основание их лидеру Р.Пребишу через чет­верть века (в 1980 г.) сделать вывод, что "планирование в ус­ловиях неупорядоченной экономики и социальной дезинтеграции невозможно" [31, с. 166-167].

Р.Пребиш - убежденный противник "образцового деспотизма - верховной власти "справедливой" и "просвещенной" (намек на СССР), навязывающей народу сверху свои решения, особенно вер­ховной власти, обладающей монополией на средства производства. Тем значимее его выстраданные выводы:

- "несмотря на огромную экономическую и политическую важ­ность рынка, он не является и не может быть регулятором разви­тия периферии и ее отношений с центром";

- в реальности "равенства возможностей не существует. За рамками развития остаются огромные массы людей, т.к. социаль­ные и экономические условия благоприятствуют одним в ущерб другим";

- "теперь стало очевидным и доказанным фактом, что не только нехватка ресурсов, но и крайне высокая концентрация до­ходов и потребления придают развитию иррациональный характер" [11, с. 43, 262, 322].

Р.Пребиш видит необходимость преобразования всей системы на иных принципах: "В рамках существующей системы эта проблема (перераспределение излишка) не имеет решения" [31, с.50].

Обобщая, можно сказать, что социализм - это способ су­ществования незападных стран (социализм, конечно, понимается в очерченном здесь широком смысле).

Похоже, что ряд проблем, которые он выявил для стран Ла­тинской Америки, решены в странах Азии. Это конечно не значит, что там нет своих проблем, возможно, более тяжелых. Это не значит также, что периферийные страны могут легко перенять опыт Востока. Их проблемы "решены" там на совсем иной цивили­зационной основе. Однако взаимное воздействие друг на друга разных цивилизаций оказывает колоссальное влияние на развитие всех стран, и в этом великая надежда складывающегося многопо­лярного мира. (Пока это влияние, кажется, недостаточно осозна­но). "Пробуждение Востока" - несомненно результат такого меж­цивилизационного воздействия (Запада и Советского Союза). Од­нако и Запад за последний век усвоил и адаптировал ряд важней­ших черт социально-экономического устройства от других цивили­заций.


3.7. Мобилизационная модель индустриализации СССР: можно ли было этого избежать?

Наиболее жгучая проблема социалистического движения - массовые репрессии в СССР, которые в последующие десятилетия явились причиной разрыва большей части людей как в СССР, так и за рубежом, с КПСС и советским государством, а потом и с идеей социализма.

По моему мнению, социализм как идеологическое направление является необходимым элементом в системе ценностей, накоплен­ных человечеством за тысячелетия его истории. Элементом, без которого невозможно понять смысл борьбы и духовных движений современности. Проблема духовного единства России не может быть решена без выяснения нашего отношения к социалистическому периоду нашей истории и ценности для человечества коммунизма как духовного движения. А для этого прежде всего надо ответить на следующий вопрос. Была ли сверхцентрализованная система всеобщего огосударствления, созданная в 30-е годы с массовым террором и "трудармиями" из заключенных, индустриализацией за счет сверхэксплоатации деревни и жестокого трудового законода­тельства, "железный занавес", приведший в конце концов к отс­таванию страны от мирового научно-технического развития и иде­ологическому застою, - были ли все эти черты "реального социа­лизма" неизбежным следствием социалистической идеи (или ее ле­нинской модификации) или это следствие исторической ситуации, в которую попала Россия? Имманентны ли они самой идее социа­лизма или русского коммунизма? А может быть, они, - наоборот, результат действия сил и идеологических установок, препятству­ющих необходимому для человечества движению к социализму?

Ответы на эти вопросы, необходимы для обновления социа­листической идеологии, которая помогла бы преодолеть расколы среди его сторонников.

Не менее важно разобраться в этих проблемах и с точки зрения поиска эффективного сочетания государственного управле­ния с рыночной свободой. Есть точка зрения, что НЭП потому и был свернут, что устойчивыми формами функционирования экономики могут быть только либо тотальное планирование, либо тоталь­ный рынок. Как писала на последней стадии горбачевской перест­ройки Л.Пияшева, "нельзя быть немножко беременной".

История доказывает, что практически каждая социально-по­литическая революция порождает раскол общества и войну между сторонниками и противниками новых идей. Войны оказываются тем более ожесточенными и втягивают в свою воронку тем большее количество людей,  чем глубже новая идея затрагивает сложившийся социальный, политический, экономический уклад и привычную сис­тему верований.  Делать из этого факта общие  выводы, например, что всякая  революция  - зло, вряд ли плодотворно (хотя всегда найдется часть людей,  для которых именно такой вывод является непреложным).

Вера протестантов и вера католиков привели к массовой резне Варфоломеевской ночи. Вера якобинцев привела к Вандее и наполеоновским войнам. Может быть, надо осудить всякую веру и всякую идеологию? Некоторые считают, что всякая идеология, оп­равдывающая насилие, - зло. Из этой предпосылки делают вывод, что причина всех главных трагедий ХХ века - распространение идей революционного социализма. Но империалистические и колониаль­ные войны - вовсе не результат революционных идей.

Я исхожу из предпосылки, что нельзя обвинять людей иск­ренне верящих, что социализм (коммунизм) избавит человечество от "свинцовых мерзостей" капитализма и самодержавия, - обви­нять только за то, что они решили сделать свою веру наконец реальностью.

Им говорили: "Будет война!" Они отвечали: "Цари начинают войны ради завоевания земель. Мы войны не хотим. Почему бы на­шим врагам не отдать власть без войны? Ведь это для счастья народа". Им говорили: "Вас, верящих, мало, а весь мир ополчит­ся на вас". И те, кто так говорили, оказались правы... через 75 лет. Но тогда, в начале Века революций и войн, это было совсем не очевидно.

Революция 1917 г. была явлением настолько грандиозным, что ее конечно нельзя считать результатом деятельности социалистов,тем более одних большевиков. Просто они оказались единственной политической силой, способной предложить идеоло­гию, отвечающую осознанным и неосознанным стремлениям и предс­тавлениям народа, способной направить революционную стихию в русло организованного строительства нового общества. Ок­тябрьская революция, как известно, была практически бескров­ной. Вину за развязывание гражданской войны красные и белые несут, по меньшей мере, в равной степени.

Для современной ситуации, на мой взгляд, наиболее акту­альным является вопрос о НЭПе. По мнению многих историков и экономистов, НЭП был первым экономическим чудом ХХ века. Мно­гие черты этой системы двух секторов - государственного и ры­ночного, или сильного государственного участия и руководства рыночной экономикой были затем использованы Ф.Рузвельтом для вывода страны из Великой депрессии, Францией и Японией в пос­левоенные десятилетия, Ю.Кореей и Тайванем. Наиболее впечатля­ющим, конечно, служит пример Китая, который уже в течение двух десятилетий демонстрирует десяти процентные темпы роста при экономической системе, аналогичной российскому НЭПу.

Важнейший вопрос заключается в том, почему НЭП в России был свернут в конце 20-х - начале 30-х годов. Была ли причина во внешних обстоятельствах, или это дефект самой модели? Нас­колько реальной была для России возможность пойти по другой траектории, минуя трагический путь конфронтации со всем миром и вытекающей из этого неизбежности ускоренной, "форсированной" индустриализации и "мобилизационной модели"? Конечно, это воп­росы не из тех, которые могут получить единственный общеприз­нанный ответ.

Здесь будут представлены некоторые соображения, которые надо учитывать при их обсуждении. Данный вопрос особенно ва­жен, поскольку он связан с вопросом о массовых репрессиях 30-х годов. Конечно, массовый террор неприемлем. И мало най­дется историков, которые готовы были бы доказать, что у Стали­на не было другого выхода, других путей для выполнения задачи победить в неминуемой скорой войне. Конечно, жертв могло быть гораздо меньше. Но чтобы серьезно обвинять Сталина, надо пока­зать этот реальный путь. Для этого нужен уже не историк, а ве­ликий политик. И в отношении к такой фигуре как, Сталин, никогда не будет единого мнения.

Фактически с начала 20-х годов, когда стало ясно, что нет надежд на мировую революцию, политика партии и ее лидеров была подчинена оборонительной задаче: как защитить страну и сохра­нить идею коммунизма, в которую они верили как в единственную гуманную перспективу для человечества. Однако часть мировой финансовой элиты сделала ставку на германский  фашизм,  и  его влияние в Германии росло с каждым годом.  Гитлер писал в "Майн кампф": "Когда мы говорим о завоевании новых земель в  Европе, мы конечно можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены... это гигант­ское восточное государство неизбежно обречено на гибель" [60, с.556]. Из показаний Гиммлера на Нюрнбергском процессе: "На территории СССР надо уничтожить всех евреев и сократить на 30 миллионов число славян". Большевики все это знали.

Возможность мирного развития была реальностью в первую половину 20-х. Но она таяла на глазах. В 1931 г. Сталин ска­зал: "Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут". И тогда уже все знали, что это правда. Для надвигающейся войны не на жизнь, а на смерть необходима была индустрия, необходима была диктатура, необходимо было духовное единство народа. Этому было подчинено все.

Юрий Качановский пишет [61, с.6]: "Попробуем представить себе вторую половину 20-х годов. Еще нет гитлеровской диктату­ры и прямой угрозы войны. С капиталистическими государствами налаживаются мирные отношения и торговля. В этих условиях да­леко не все осознавали глубинные экономические закономерности сложившейся обстановки. Многим казалось, что можно "отдохнуть у этой речки". Чтобы переломить подобные настроения, преодо­леть сомнения и колебания в партии, сопротивление всех оппози­ций, организовать и дисциплинировать людей, мобилизовать рево­люционный энтузиазм и патриотизм масс, чтобы вновь поднять ог­ромную страну на труд и борьбу с нечеловеческим напряжением, нужен был лидер с несгибаемой волей, способный правильно оце­нить обстановку и смотреть далеко вперед. Таким лидером был Сталин".

Очевидно, с конца 20-х годов иного пути уже не было. Но была ли возможность иного пути в начале 20-х? Сразу после окончания Гражданской войны, в 1920 г. с предельной остротой встал вопрос о срочном восстановлении разрушенного войной хо­зяйства и об источниках средств для его дальнейшего развития.

Фактически обсуждались два проекта. Л.Троцкий ("Терроризм и коммунизм"), Н.Бухарин ("Экономика переходного периода"), Е.Преображенский ("Новая экономика") видели единственный стра­тегический источник - государственное присвоение принудитель­ного, практически не оплачиваемого труда, его милитаризация (трудармии) и жесточайшая дисциплина (более подробно см., напр.,[62]). Весной 1920 г. (IX съезд партии) альтернативы для использования таких мер не было. Но в стратегическом плане Ле­нин и партийные "технократы" типа инициатора плана ГОЭЛРО Г.М.Кржижановского возлагали большие надежды на привлечение иностранного капитала. Стоит заметить, что в самом плане ГОЭЛ­РО, этой по выражению Ленина, "второй программе партии" из об­щей суммы предусмотренных капиталовложений в 17 млрд. руб. - 6 млрд. руб. намечалось мобилизовать за границей в виде долгос­рочных займов и концессий.

Сразу после гражданской войны и интервенции, выражаясь современным языком, всех стран "мирового сообщества", эти на­дежды многим казались фантастикой. Однако Ленин уже с 1918 г., а особенно с осени 1920 г. огромное внимание уделял экономи­ческому сотрудничеству с капиталистами, и прежде всего полити­ческим и практическим вопросам о концессиях.

Был ли НЭП третьей альтернативой, содержащей собственное решение проблемы средств для форсированной индустриализации? - Похоже, что НЭП без его внешнеэкономической части такой аль­тернативы не давал. Суть НЭПа состояла в построении двухсек­торной экономики, в которой государство, будучи собственником крупных промышленных предприятий и банков, определяет условия, в которых действуют частные и кооперативные предприятия, и ру­ководит экономическим развитием страны. Модель НЭПа дала фан­тастический результат в отношении скорейшего восстановления довоенного экономического уровня. Промышленное производство достигло довоенного уровня уже к 1927 г., хотя в 1920 оно упа­ло до 14% от уровня 1913 г.. Иными словами, среднегодовые тем­пы роста в течение 7 лет составили около 30%. Но уже с 1925 г. темпы стали снижаться. Вот официальные темпы роста промышлен­ного производства: 150% в 1921 году, 145,8% - в 1922, 130,8% - в 1923,  161,4 - в 1924,  42,2 - в 1925/26,  18,2 - в 1926/27, 15,8 - в 1927/28 году. Хотя эти темпы резко завышены в силу тенденциозных искажений методики оценок, их резкому снижению можно верить.

Причиной снижения темпов было исчерпание резервов расши­рения производства на заводах и фабриках, созданных еще до революции, и отсутствие источников для крупномасштабных вложений в строительство новых предприятий и  создания  новых  отраслей тяжелой промышленности.

Между тем, несмотря на огромные усилия, надежды на серь­езное накопление с целью создания крупной промышленности в рамках модели НЭПа 20-х годов не оправдались. В 1928/29 хо­зяйственном году (год начинался 1 октября) построенные за 8 лет НЭПа новые фабрики и заводы дали всего 4% общего объема произведенной в стране продукции. На концессионных предприяти­ях был произведен только 1% продукции [62, с. 51], [64, с. 319].

Политика ликвидации "ножниц" в ценах (разрыва между ин­дексами цен на промышленные и сельскохозяйственные товары по отношению к 1913 г., превышения первого индекса над вторым) была необходима для смычки города с деревней, преодоления на­турализации и подъема крестьянского хозяйства. Эта задача была выполнена. Но "мирное" развитие отношений с деревней обрекало страну на слишком медленное развитие тяжелой промышленности, на неминуемое отставание от передовых стран Запада в техничес­ком и оборонном отношении. Главный теоретик "эволюционного" хозяйственного развития Н.Бухарин настаивал на том, что част­ные крестьянские хозяйства должны оставаться становым хребтом советского хозяйства "на несколько десятилетий" [65]. Однако ожидать, что страна будет иметь такой длительный период без внутренних и внешних кризисов, было нереалистично.

Ленин, видимо, предвидел этот барьер, в который неминуемо упрется НЭП, судя по тем усилиям, которые он уделял вопросам концессий и смешанных обществ и прорыву международной изоляции России - экономической и политической. В марте 1922 г. в док­ладе ЦК XI съезду партии одной из центральных тем он делает тезис о единстве мирового хозяйства, "которому мы подчинены, с которым мы связаны,  от которого не  оторваться".  В  сознании большинства  членов партии также присутствовало первостепенное значение международной обусловленности строительства социализ­ма. Но оно принимало форму веры в скорую мировую революцию. Международный характер революции считался священной истиной.

Можно привести много причин, объясняющих невозможность в то время для социалистической России включиться на паритетных началах в международное разделение труда, и тем более привлечь большие капиталы из разных стран. Трудно решить, кто больше "виноват" в этой неудаче: неповоротливая советская бюрократия, заряженная к тому же враждебным отношением к частнику вообще, а к иностранному - в особенности? Или продолжающиеся фактичес­ки все 20-е годы попытки европейских правительств (прежде все­го, английского и французского) неофициально оказывать давле­ние на деловые круги с целью добиться финансово-экономической блокады СССР [62,с.149], [63, с.348], [64, с.317-318]?

В работе [62] приводятся многочисленные свидетельства о факторах, противодействующих межстрановому сотрудничеству, как с той, так и с другой стороны. Нельзя сказать, что со стороны высшего руководства партии и государства не было политической воли к их преодолению. Так все 20-е годы интенсивно работали концессионные комиссии при Президиуме ВСНХ и СНК, затем была создана специальная комиссия Политбюро (возглавлялась такими лидерами как А.И.Рыков, Л.Д.Троцкий) с задачей выявить и наме­тить меры по устранению зависящих от советской стороны причин малой успешности нашей концессионной политики.

Реальна ли была эта возможность пойти по пути Ленина - включения России в единое мировое хозяйство - и избежать пути, предложенного Троцким, Бухариным, Преображенским, который при­вел в 30-е годы к "ликвидации кулачества как класса", политике обескровливания деревни и массовым репрессиям?

Успехи, достигнутые за последние 20 лет Китаем, многие элементы социализма, воспринятые и усвоенные странами первого и третьего мира в первые десятилетия после второй мировой вой­ны, - все это свидетельствует, что конфронтация со всем миром и идеология осажденной крепости - вовсе не были неизбежными последствиями "прорыва цепи  мирового  империализма"  Россией. Ленин предлагал капиталистам средство ускорить восстановление разрушенного войной мирового хозяйства. И многие политики Ев­ропы и Америки оценивали это предложение положительно: Премьер Великобритании Ллойд Джордж; японский министр иностранных дел Ишии, рейхсканцлер Германии Вирт. Ллойд Джордж говорил: "Евро­па нуждается в том, что Россия может произвести: пшеница, лес, марганец, рожь, сало...Россия нуждается в капитале... Германия не может уплатить репарации пока не восстановлена Россия" (ци­тируется по [62, с. 54]). Для России, может быть, еще более важным, чем экономический, был результат политический. Поме­шать созданию единого антисоветского фронта империалистических держав - это было для России буквально вопросом жизни и смер­ти. В частности, концессии могли бы стать средством предотвра­щения войны против России [66, с.106-107].

"Социальное воображение" лидеров является важным фактором реального исторического процесса. Ленин обладал этим качеством в огромной степени. Поглядите, как широко он смотрел на пути построения социализма: "Практическая цель нашей новой экономи­ческой политики состояла в получении концессий" [67, с. 374]. "Капитализм, который растет таким образом, находится под уче­том и контролем, а государственная власть остается в руках ра­бочего класса и рабочего государства" [68, с. 161]. Он считал "архижелательным" сдать в концессию четверть или даже половину нефтепромыслов Баку и Грозного, половину Экибастузского бас­сейна, почти все медно-никелевые рудники Урала и Казахстана (концессия Уркарта), миллионы десятин северных лесов и 200 тыс. десятин пахотных земель, марганцевые рудники Закавказья и т.д. На какой срок? - "В течение того периода, когда будут сущест­вовать рядом социалистические и капиталистические государства" [69, с. 197]. Капитализм, который растет под контролем рабочего государства, он называл государственным капитализмом и считал его "шагом вперед против теперешнего положения дел в нашей Со­ветской республике..." "Что такое концессия при советской сис­теме с точки зрения общественно-экономических укладов и их со­отношения? - Это договор, блок, союз Советской, т.е. пролетарской, государственной власти с государственным капитализмом против мелкособственнической стихии" [68, с. 223]. На мой взгляд, все это свидетельствует, что возможность "мирного со­существования" капитализма и социализма, а затем их конверген­ции была реальной.

Представим себе, что нынешнее российское правительство и президент стали реально осуществлять политику восстановления производства, укрепления государства, повышения уровня жизни большинства населения и опираться в этом, в частности, на патриотические ориентированных предпринимателей и директоров, го­товых действовать в тесном сотрудничестве с государством про­тив компрадоров, теневиков и коррумпированных чиновников. Та­кой политический режим Ленин, конечно, готов был бы считать путем к социализму.

Вполне возможно, что проживи Ленин еще 15-20 лет, ему удалось бы, благодаря широте взгляда, дару предвидения, целе­устремленности и огромному авторитету в стране и партии, прео­долеть те внутренние и внешние факторы, которые привели к "срыву" России на путь террора во внутренней политике и изоля­ционизму - во внешней. У Ленина была неколебимая вера в победу Великой Идеи, в победу Духа над эгоизмом и своекорыстием, стихийной, инертной силой существующего несправедливого порядка и безверия. Он верил, что эта Идея поможет малочисленному пролетариату России победить мелкобуржуазную стихию, что она заставит элиты богатых и умеющих властвовать стран считаться с бедной полуграмотной Россией, что она изменит все международные отношения. Но Ленина уже не было. И российская элита оказалась слишком ослабленной в результате мировой и гражданской войн, эмиграции, духовного раскола. У нее не хва­тило интеллекта и пассионарности, чтобы утвердить в мире идею взаимной выгоды от сосуществования капитализма и коммунизма, предотвратить беспрецедентное нарастание агрессивности в Евро­пе и в России в 30-е годы. Конечно, вполне возможно, что эти процессы не поддаются воздействию даже самых гениальных людей.

По моему мнению, опыт расцвета и свертывания НЭПа, так же как описанный в п. 4.2 опыт рыночных. капиталистических стран, экономика которых в первые послевоенные десятилетия характери­зовалась чертами, близкими к экономике НЭПа, - этот опыт может быть правильно понят только в ракурсе борьбы и взаимного влия­ния цивилизаций. Для устойчивого развития двухсекторной струк­туры типа НЭПа в условиях доминирования экономически и полити­чески мощного сообщества развитых капиталистических стран, за- интересованных в тотальной либерализации стран третьего  мира, необходим был достаточно сильный противовес в лице СССР. Бла­годаря его существованию, идеологическому, политическому и пр. влиянию мог реализоваться этот опыт "третьего пути", который для многих стран во многих отношениях оказывается оптимальным. В 20-е годы СССР был недостаточно силен и устойчив. Для оборо­ны в неизбежной грядущей войне он вынужден был перейти к жест­кой централизации и мобилизационной экономической модели.

В 50-е и 60-е годы успехи СССР и социалистического лагеря способствовали использованию его опыта для восстановления и быстрого развития европейскими странами и Японией. Для проти­водействия распространению коммунизма в Азии, США способство­вали созданию в союзных с ними азиатских странах, эффективных для них экономических моделей "нэповского типа". С начала 70-х Запад (включая Японию) стал обгонять остальной мир и социалис­тический лагерь по своим экономическим характеристикам и пере­шел к выгодной для него общей политике либерализации. В рамках такой исторической схемы можно ответить на вопрос, почему Ки­таю в 80-е годы удалось с успехом использовать "нэповскую" мо­дель в течение более двух десятилетий (и удается до сих пор), а в СССР пришлось ее свернуть уже в конце 20-х годов. На мой взгляд, все дело в идеологических установках Запада, с одной стороны, и СССР и Китая, - с другой. Сейчас у Запада нет аг­рессивной силы, аналогичной фашизму в Германии, а Китай за время существования СССР стал настолько силен самостоятелен, что может не опасаться не только военной, но и финансовой аг­рессии. С другой стороны, Запад в 20-30 годы опасался (не без оснований) усиления идеологического и политического влияния СССР и возможности его возврата к идеям мировой революции. Те­перь идеи коммунизма утратили большую часть своей силы, и За­пад надеется на такую же бескровную победу над Китаем, как над горбачевско-ельцинским СССР.

Приведенное описание событий 20-х годов высвечивает еще одно соображение, важное для формирования альтернативистской идеологии. "Нэповская" модель в той или иной ее модификации может считаться решением проблемы желательного внутреннего по- литико-экономического устройства России. Но сам вопрос внут­реннего устройства в сложившейся в мире ситуации уже не явля­ется определяющим. Главную роль играет мировой контекст.

О крестьянской цивилизации. В заключение этого раздела хо­чется высказать возражение И.Р.Шафаревичу. В статье [70] он доказывает, что основной разрушительный для русской нации за­ряд, содержащийся в идеологии коммунизма и деятельности ком­партии сработал в период коллективизации, "раскрестьянивания". Именно "великий перелом" столкнул Россию на движение "по чужим рельсам" [70, N11, с. 138-139]. При этом он утверждает, что "для России существовала альтернатива, но для партии ее не бы­ло". Такой альтернативой он считает "аграрно-индустриальный тип народного хозяйства" (термин Н.Кондратьева). Этот тип хо­зяйства предполагает устойчивое равновесие между городом и де­ревней как двумя необходимыми частями народного хозяйства и культуры.

Эта альтернатива опирается на  разработанную  А.Чаяновым,

Н.Кондратьевым и учеными-аграрниками ("организационно-произ­водственной школой") теорию некапиталистических экономических систем, в частности, "семейного трудового крестьянского хо­зяйства" (см., напр., [71]). Действительно, теория аграрно-ин­дустриального хозяйства демонстрирует экономическую возмож­ность развития общества на началах, альтернативных капиталис­тической системе. Однако реалистичной эту возможность никак не назовешь. Можно согласиться с И.Р.Шафаревичем, когда он назы­вает проект Чаянова-Кондратьева гораздо более революционным, чем проекты революционеров-большевиков. Однако это касается прежде всего степени его утопичности.

Как известно, в настоящее время в развитых странах доля сельскохозяйственного населения снизилась до нескольких про­центов. Страна может сохранить преимущественно сельскохозяйс­твенную специализацию только встраиваясь в систему мирового разделения труда и богатства, которое контролируется индустри­альными странами Запада. В начале периода НЭПа крестьянство составляло в России 80% населения. Так что цель сохранить крестьянство, сохранить "драгоценный элемент индивидуального творчества, содержащийся в  крестьянском  хозяйстве"  означает укрыться от всепроникающей экспансии Запада, его экономической цивилизации, выпасть из  созданной  им  системы  ускоряющегося технотронного Прогресса, где  все должны "бежать наперегонки", чтобы не оказаться затоптанными. Пока вряд ли  можно  сказать, что кому-то  удалась попытка решить эту проблему - главную для незападных цивилизаций. Обвинять большевиков, что у России был такой шанс, но они  им  не  воспользовались, на мой взгляд, некорректно.

Такого шанса не было. Борьба против пролетаризации крестьянства, в которой объединялись и Столыпин, и Витте, и министр Александра III Бунге, была борьбой за сильную Россию в экономическом, политическом и военном смысле. В ХХ веке усло­вием этой силы было развитие индустрии и как следствие - сок­ращение доли крестьянства.

К моменту прихода к власти большевиков достаточно влия­тельной идеологии, основанной на концепции "аграрно-индустри­ального типа хозяйства", не было. Да и обвинять их, что они не реализовали эту концепцию в 20-е годы, - значит требовать от них пойти на еще более рискованный эксперимент, чем тот, на который решился Ленин, противопоставив Россию всему миру. Он все же действовал в рамках европейской парадигмы Прогресса. А условием реализации чаяновско-кондратьевской концепции являет­ся устойчивое политическое равновесие между городом и дерев­ней. Его обеспечение очень проблематично. В случае неудачи Россия могла оказаться ослабленной и не способной себя защи­тить. Очевидно, она бы "выпала из Истории" на долгий срок. Та­кая переоценка ценностей была бы более глубокой "консервативной революцией", чем та, которую совершили большевики. Может быть, это дело будущего?

К моменту прихода к власти большевиков достаточно влия­тельной идеологии, основанной на концепции "аграрно-индустри­ального типа хозяйства", не было. Да и обвинять их, что они не реализовали эту концепцию в 20-е годы, - значит требовать от них пойти на еще более рискованный эксперимент, чем тот, на который решился Ленин, противопоставив Россию всему миру. Он все же действовал в рамках европейской парадигмы Прогресса. А условием реализации чаяновско-кондратьевской концепции являет­ся устойчивое политическое равновесие между городом и дерев­ней. Его обеспечение очень проблематично. В случае неудачи Россия могла оказаться ослабленной и не способной себя защи­тить. Очевидно, она бы "выпала из Истории" на долгий срок. Та­кая переоценка ценностей была бы более глубокой "консервативной революцией", чем та, которую совершили большевики. Может быть, это дело будущего?


Литература к разделу 3

1. Васильев Л.С. Возникновение и формирование китайского государства в кн. "Китай: история, культура и историография".

- М. "Наука" 1977, с.31-36.

2. Осипов Ю.М. Экономическая цивилизация и научная эконо­мия  -  Доклад на Международной  конференции "Экономическая ци­вилизация: исторический триумф и  эксхатологический кризис", М. 8-10 декабря 1998 г., МГУ.

3. Фромм Э. Бегство от свободы, - М. Прогресс, 1990.

4. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т.1. Образ и действительность. - Минск, Попурри, 1998.

5. Тойнби А. Постижение истории. - М., Прогресс, 1991

6. Tawney. Religion and the Rise of Capitalism.- Harcourt, Brace and Co,New-York, 1926.

7. Светлов П.  Где Вселенская Церковь? К вопросу о соеди­нении церквей и к учению о Церкви. - Сергиев Посад, 1908.

8. Огицкий Д.П., свящ. Максим Козлов. Православие и за­падное христианство. - Московская Духовная Академия, М., 1999.

9. Касьянова К. О русском национальном характере. - М. Ин-т национальной модели экономики. 1994.

10. Кассиан Римлянин Иоанн. Обозрение духовной брани. Добротолюбие. Т.2. - М. 1884.

11. John Calvin's Institutes of the Christian Religion, transl. by John Allen. Presbiterian Board of Christian Educa­tion.- hiladelphia, 1928. BookIII.

12. Мейстер Экхарт.  Духовные проповеди и рассуждения.  -

М., Политиздат, 1991.

13. Беседы о молитве Иисусовой. - М. Елеонн, 1998.

14. Соловьев В.С. Собрание сочинений, 2 изд., т. 3, - СПб, 1911.

15. Коэн С. Большевизм и сталинизм. - "Вопросы филосо­фии", 1989, N7.

16. Флоренский П. Столп и утверждение истины. - М. 1914.

17. Честертон Г.К. Писатель в газете. Художественная пуб­лицистика. - М., 1984.

18. Аверинцев С.С.Христианство. - Статья в "Философской энциклопедии", т.5. М., изд. Советская энциклопедия, 1970.

19. Кара-Мурза С.Г.  Советская цивилизация (книга первая)

- М., Алгоритм, 2001.

20. Бердяев Н.  Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. - Париж, 1952.

21. Маркузе  Г.  Одномерный человек.  - М.,  "REFL-book",

1994.

22. Мяло К.Г. Россия и Европа: шифр истории. - "Россия XXI", 1993, N5.

23. Шпенглер О.  Закат Европы.  Очерки морфологии мировой истории. Т.2. Всемирно-исторические перспективы. - М., "Мысль"

1998.

24. Архимандрит Софроний (Сахаров). Видеть Бога как Он есть. - М., "Путем зерна", 2000.

25. Капица   , Курдюмов С.П., Маленецкий

26. Клоцвог Ф.Н.  Условия социально-экономического разви­тия общества. - "Экономист", 1995, N 7.

27. Есть ли будущее у коммунизма? (Дискуссия вокруг книги

А.Бузгалина) - "Альтернативы", 1997, N 3.

28. Воейков М.И.  Споры о социализме: о чем пишет русская интеллигенция. - М., Экономическая демократия, 1999.

29. Межуев В.М. Социализм как пространство культуры. - "Альтернативы", 1999, N 2.

30. Социализм: между цивилизацией и культурой (дискуссия по докладу В.Межуева) - "Альтернативы", 1999, N2.

31. Пребиш Р. Периферийный капитализм: есть ли ему аль­тернатива? - Ин-т Латинской Америки РАН, М., 1992.

32. Шафаревич И.Р. Социализм как явление мировой истории. В сб. "Есть ли у России будущее? - М. Советский писатель,

1991.

33. Бердяев  Н.А.  Истоки и смысл русского коммунизма.  -

М., Наука, 1990.

34. Wittfogel K. Die orientalische Despotie. Eine vergle­ichende Untersuchung totaler Macht. - Koln - Berlin, 1962.

35. Пименов А.В. Дряхлый Восток и светлое будущее. - "Мир россии", т. VIII, 1999, N 3.

36. Denison E.F. Accounting for U.S.Growth, 1929-1969. Wash., 1974.

37. Schultz T.W. Investment in Human Capital: The Role of Education and of Research. N.-Y. 1971.

38. Welch F. Education in Production. - The Journal of Political Economy, 1970, vol. 78, N 1.

39. Николай Бердяев "Философия неравенства. Письма к нед­ругам по социальной философии". YMCA-Press, Paris, 1970, с.219.

40. Edwards R.C. Individual Traits and Organisational In­centives; What makes a Good Worker? - Journal of Human Resour­ces, 1976, vol. 11, N 1.

41. Маслов С.Ю. Асиметрия познавательных механизмов и ее следствия. - Сб. "Семиотика и информатика", вып. 20 ВИНИТИ,

М., 1893.

42. Волконский В.А. О природе кондратьевских "длинных волн". - "Экономика и математические методы". 1992, т.28, вып

2.

43. Маркс К., Энгельс Ф., Ленин В.И. О коммунистической общественной формации т.1 - М., Политиздат, 1987.

44. Ленин В.И. Полное собрание сочинений, т. 21, М. 1978.

45. Бердяев Н.А.  Философия неравенства.  - YMCA - Press, Paris, 1970.

46. Маркс К., Энгельс Ф., Ленин В. О коммунистической об­щественной формации. Т.1. - М. Политиздат, 1987.

47. Булгаков С. Христианство и социализм. - М. 1917.

48. Волконский В.А.  Социализм в ракурсе теории цивилиза­ций. - "Альтернативы", 2001, N1.

49. Кара-Мурза С.Г.  Плодотворные ошибки Ленина. К столе­тию книги "Развитие капитализма в России". - В сб. "Коммунизм. Еврокоммунизм. Советский строй". - М., ИТРК, 2000.

50. Мельянцев В.А.  Восток и Запад во втором тысячелетии: экономика, история и современность. - М., Изд. МГУ, 1996.

51. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. -

М., Наука, 1990.

52. Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905-1907 гг. -> 1917-1922 гг. - М.,"Весь Мир", 1997.

53. Васильев Л.С. Возникновение и формирование китайского государства.  - В сб.  "Китай: история, культура и историогра­фия", М., изд. "Наука", главная редакция восточной литературы,

1977.

54. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т.1.

55. Ленин В.И. Полное собрание сочинений, т. 21, М. 1978.

57. Валентинов Н.В. Наследники Ленина. - М., Терра, 1991.

58. Маляров О.В. Роль государства в переходной экономике: опыт Индии. - "Экономическая наука современной России", 2000,N

4.

59. Окрут З.М. Фам За Минь. Модели экономического разви­тия Южной Кореи: путь к процветанию. - М., "Финансы и статис­тика", 1992.

60. Гитлер А. Моя борьба. - М., 1992.

61. Качановский Ю.  Диктатура Сталина.  - "Советская Рос­сия", 14 декабря 2001.

62. Донгаров А.Г.  Иностранный капитал в России и СССР.  -

М."Международные отношения", 1990.

63. СССР.  Год работы правительства (Материалы и отчет за 1928/29 бюджетный год) - М. 1930.

64. СССР.  Год работы правительства (Материалы и отчет за 1927/28 бюджетный год) - М. 1929.

65. Бухарин Н.И. Как не нужно писать истории Октября: по поводу книги т.Троцкого" 1917". В сб. "За ленинизм: сборник статей" - М.-Л.1925.

66. Ленин В.И. Полное собрание сочинений, т.42.

67. Ленин В.И. Полное собрание сочинений, т.45.

68. Ленин В.И. Полное собрание сочинений, т.43.

69. Ленин В.И. Полное собрание сочинений, т.39.

70. Шафаревич И.Р. Русские в эпоху коммунизма. -"Москва", 1999, N10 и 11.

71. Чаянов А. К вопросу о теории некапиталистических эко-

номических систем.  - В сб.  "Неформальная экономика. Россия и

мир". М. Логос, 1999.


 

Раздел 4. Экономические основания многополярного мира

4.1. Центр и периферия. Диспаритет цен и доходов *)

Валютные курсы и цены в центре и на периферии. Одна из важнейших черт мировой экономики состоит в том, что в бедных странах (особенно в крупных, где внешняя торговля обеспечивает небольшую часть спроса) уровень внутренних цен , пересчитанных в доллары по обменному курсу, гораздо более низок, чем в стра­нах богатых (по душевому ВВП). Различие достигает нескольких раз, в Китае и Индии - примерно в 4 раза, во Вьетнаме - в 5 раз, о России будет сказано несколько ниже. Заметим, что в странах Западной Европы, Японии, Канаде, Австралии, Гонконге, Сингапуре уровень цен близок к уровню цен в США (обычно нес­колько выше). Уровень внутренних цен в этих (богатых) странах по большинству товаров близок и к уровню мировых (экспортных) цен.

Уже давно для сопоставления средних уровней цен и уровней экономического развития разных стран разрабатываются показате­ли паритетов покупательной способности (ППС) национальных ва­лют к доллару США.

В последнее десятилетие в рамках Программы международных сопоставлений ООН проводятся регулярные (каждые 3 года) сопос­тавительные обследования по широкому кругу (более 130) стран - с 1996 г. по единой методологии. Основным показателем в между­народных сопоставлениях признается индекс "физического объема" валового внутреннего продукта на душу населения. ППС рассчиты­ваются путем сопоставления цен по узким группам достаточно од­нородных товаров и услуг, а затем агрегируются в более широкие группы и в конце концов в общий показатель ППС для всего ВВП. Когда речь идет о сопоставлении уровня цен, скажем, в России и США, по узкой группе однородных товаров, то ППС имеет вполне конкретный и однозначный смысл: это сумма в рублях, необходи-

----------------

*) Раздел подготовлен совместно с А.И.Кузовкиным.

 

мая в России,  чтобы купить такое же количество данных товаров

(с учетом качества!), какое в Америке можно купить на 1 дол­лар. Такой же смысл имеется в виду, когда используют агрегиро­ванные показатели ППС. Чтобы сравнить физический объем ВВП России с американским, делят стоимостной объем ВВП в рублях на ППС руб.\долл. Т.е. ППС по ВВП (точнее, его отношение к обмен­ному курсу валют) рассматривается как показатель соотношения уровней цен в этих странах в среднем по всем товарам и услу­гам.

Если обозначить уровень относительных цен в России или какой-либо другой стране по отношению к ценам в США через р, курс национальной валюты к доллару - через К и ППС - через П, то

р = К/П.

Результаты оценок ППС [1, с.238-239], [2,с.214-215] сви­детельствуют, что отношение ППС доллара к его обменному курсу (т.е. уровень относительных цен) для различных стран резко различается, снижаясь по мере сокращения душевого ВВП (так на­зываемый "эффект Балаша"). Еще в начале 70-х годов было заме­чено [3], что между этими величинами имеется достаточно стро­гая регрессионная зависимость. С тех пор неоднократно проводи­лись аналогичные регрессионные расчеты (см., напр.,[4]). Нами проведены расчеты *) по большому массиву стран (106 точек, данные за 1998 г. [2]) по следующим моделям такой зависимости:

Уо\Ук = а(Уо\Уп) + в,                (1)

Уп\Ук = аLn(Уо\Уп) + в               (2)

Где Уо - душевой ВВП США (постоянный параметр), Ук - пе­ременная, принимающая значение душевого ВВП разных стран, пе-

---------------------

*) Расчеты проведены С.Тепловым

рассчитанных в доллары по обменному  курсу,  Уп  -  переменная, равная душевому ВВП страны, пересчитанному в доллары по ППС. Формы зависимостей выбраны, исходя из задачи получения наибольшей наглядности на графиках и минимизации отклонений эмпирических точек от кривой. Идентификация коэффициентов а и в дала:

а = 3,66; в = -3,57; R = 0,92                       (1)

а = 0,87; в = 0,81; R = 0,58 (см. графики 1 и 2).   (2)

Как видим, более надежной оказывается зависимость (1). Нас интересует зависимость отношения обменного курса доллара к ППС от показателя относительного богатства (или бедности) страны Х = Уп\Уо. Чтобы сделать эту зависимость наглядной, преобразуем равенство (1):

К\П = 1/р = а + вХ                           (1)

Учитывая близость значений коэффициентов а и в , можно записать более наглядную формулу:

1/р = 3,6 (1-Х)                             (1')

Поскольку коэффициент в в (1) отрицателен, обе полученные зависимости подтверждают закономерность роста К\П (или сниже­ния уровня относительных цен) при переходе к более бедным странам (при увеличении Х).

Из формулы (1') легко получить "нормальное значение ва­лютного курса К и уровня относительных цен p. Душевой ВВП Рос­сии по ППС в 2000 и 2001 гг. составлял 0,244 и 0,26 от душе­вого ВВП США. Поэтому К/П = 2,72 и 2,66, а уровень относитель­ных цен p = 0,37 и 0,38. Однако чтобы сопоставить эти значения с российской реальностью, надо учесть, что в России большая до­ля товаров и услуг реализуется не с помощью рыночного механиз­ма и не по рыночным ценам. Поскольку обменный курс связан с


 
 

Рис. 1

 
 
 


 
 

Рис. 2

 


ценами "рыночных" товаров,  то и  "нормальное"  отношение  К/П должно применяться не к ППС по ВВП,  т.е. оцениваемому по всем товарам и услугам, используемым в стране, а только по рыночным товарам и  услугам.  "Рыночный" ППС в России в 1,5 - 1,55 раза выше, чем ППС по ВВП.  Его можно принять равным для 2000 г.  - 9,7, а для 2001 г. - 11,2 руб/долл (Более подробно см. в [5]).Поэтому "нормальное" зна­чение валютного курса было 26,4 и 29,8 руб/долл. В реальности среднегодовые значения валютного курса были 28 и 29,8 руб/долл. Учитывая множество допущений. принимаемых при оцен­ках ППС, можно считать расхождение реальных и "нормальных" значений несущественным и сделать вывод, что валютный курс достаточно точно соответствовал общемировой закономерности (1).

Заметим, что если в равенстве (1') под П иметь в виду ППС по ВВП (для 2000 и 2001 гг. П = 6,2 и 7,30, то окажется, что реальный курс рубля был резко занижен относительно общемировой тенденции: К = 4,5 и 4,1. Соответственно уровень относительных цен (т.е. среднее по всем товарам и услугам, включая нерыноч­ные льготные и бесплатные) р = 0,22 и 0,24.

Ниже мы обсудим, необходимо ли стараться поддерживать ва­лютный курс на "нормальном" уровне.

Этот факт больших межстрановых различий среднего уровня цен порождает важные последствия для мировой экономики. Первым следствием является смягчение контраста (сокращение разрывов) между уровнями реального потребления в богатых и бедных стра­нах по сравнению с различиями их номинальных доходов (пересчи­танных в доллары по обменному курсу). Так в России в 2000 г. уровень душевого ВВП, рассчитанный по обменному курсу, был ра­вен 1,7 тысячи долларов, что составляло 5,9% от душевого ВВП США. С учетом различия в уровнях цен оказывается, что объем товаров и услуг, используемых на одного человека в России (ду­шевой ВВП рассчитанный по ППС) составлял 27% от душевого ВВП США.

Второе следствие состоит в том, что те люди и фирмы, ко­торые могут продавать товары в богатых странах, получают более высокие доходы. Поэтому оплата аналогичного труда в богатых странах выше, чем в бедных. А в бедных странах образуется два сектора, резко различающиеся по уровню доходов - сектор, про­изводящий товары для экспорта в богатые страны (или занятый обслуживанием их граждан или организаций), и сектор, произво­дящий товары и услуги для внутреннего рынка.

Здесь необходимо ввести понятия дорогих и дешевых товаров и диспаритета цен. Неоклассическая теория не оперирует такими понятиями. Если товары удовлетворяют разные потребности, то вопрос о том, какой из них дороже, а какой дешевле вообще не корректен. Если разные товары принадлежат группе однородных товаров (по крайней мере, удовлетворяющих одну и ту же потреб­ность), то более высокая рыночная цена соответствует более вы­сокому качеству, более высокой полезности, или эффективности для потребителя, так что можно говорить о единой цене на еди­ницу полезности. Для нашей проблемы ценовых различий необходи­мо различать товары и группы товаров с высокой долей прибыли и рентной составляющей в цене (производство и реализация которых высоко-рентабельны), - их мы будем называть дорогими товарами,

- и с низкой долей этих составляющих в цене (их производство низкорентабельно или убыточно), - это дешевые товары. Устойчи­вое сохранение больших различий в рентабельности между группа­ми товаров называется диспаритетом цен. Ценовые диспаритеты порождают и финансовые диспаритеты между отраслями и секторами экономики одной страны, и различия в финансовом положении раз­ных стран. Как правило, дорогой продукции соответствует и вы­сокий уровень оплаты труда ее производителей.

С точки зрения либеральной теории рыночной экономики, большие различия в рентабельности - это случайность или вре­менное явление, которое характеризует процесс движения к рав­новесию. На самом деле "слабые" отрасли и сектора, даже если они необходимы для экономики, попадают в "ловушку", в порочный круг: низкая рентабельность или убыточность - отсутствие ин­вестиций (собственных и привлеченных) - невозможность модерни­зации и повышения эффективности - низкая рентабельность,

Молодые экономисты, воспитанные на учебниках "Economics", часто даже не могут понять, что такое диспаритет цен в услови­ях рыночной свободы. В любой отрасли есть предприятия, работающие рентабельно, и убыточные. Если цены на продукцию предпри­ятия (или отрасли) низки по сравнению с затратами, это не диспаритет, а знак, что предприятие должно закрыться или перейти на выпуск другой продукции. Все правильно, если убыточных предприятий в отрасли 5% или даже 15%. Но вот в российском сельском хозяйстве и в ряде промышленных отраслей убыточных предприятий больше 50%. Очевидно, речь идет о проблеме, с ко­торой отдельное предприятие (и чисто рыночные силы) справиться не в состоянии. Это проблема макроэкономики и проблема для го­сударства. Она называется диспаритетом цен. Но это проблема и мировой экономики.

Третье следствие. Образуется три группы товаров, услуг, ресурсов. 1) Дорогие товары и услуги, потребляемые преимущест­венно в богатых странах. Большинству населения бедных стран они не по карману. 2) Товары, которые потребляются и в бога­тых, и в бедных странах (это прежде всего сырье, топливо, про­довольственные товары массового потребления). 3) Дешевые това­ры и услуги, по тем или иным причинам потребляемые только в бедных странах. В первую группу попадает прежде всего наиболее высококвалифицированная рабочая сила - работники науки, куль­туры, медицины, журналистики. Концентрация этого "ресурса" обычно приносит богатым странам дополнительные доходы, которые можно назвать цивилизационной рентой. Одним из "ресурсов", обеспечивающих приток цивилизационной ренты, служит высокооп­лачиваемый государственный аппарат, в частности, правоохрани­тельные службы, поддерживающие безопасность, стабильность, предсказуемость, низкий уровень инвестиционных рисков. Сюда же относится большая часть наукоемкой продукции (новые техноло­гии, новые модели техники, цены которых содержат интеллекту­альную ренту).

Значительная часть потребительских товаров, производимых в богатых странах, реализуются в бедных странах по более высо­ким ценам, чем их вполне качественные отечественные аналоги, из-за факторов престижности, лучшей рекламы, большего опыта маркетинговых служб и т. п. Немалую роль здесь играет и полити­ческая поддержка богатых государств и международных организаций.

Важнейшее следствие различного уровня цен на товары и услуги - соответствующее различие в уровне оплаты труда и до­ходов производителей этих товаров и услуг. Точнее, следует го­ворить о том, что уровень цен на товары и уровень доходов - тесно связанные величины.

Что касается второй группы товаров, потребление которых не локализовано только в бедных или только в богатых странах, в стабильном, равновесном состоянии цены на них могут быть только низкие, поскольку иначе их нельзя было бы реализовать в бедных странах. Производство таких товаров вытесняется из бо­гатых стран и локализуется в бедных странах. В тех случаях, когда речь идет о жизненно необходимых ресурсах, например, об энергоносителях в России, создается двойная система цен: внут­ренние цены на один и тот же товар оказываются гораздо ниже, чем мировые (при пересчете по валовому курсу). Это требует от государства достаточно эффективных механизмов защиты внутрен­него рынка от утечки данного ресурса за рубеж. такое положение создалось в России с реализацией нефти и газа.

В отношении продукции высокой степени обработки (напри­мер, машиностроения) низкий курс национальной валюты (разрыв между мировыми и внутренними ценами) закрепляет преимущества для тех видов продукции, которые уже имеют статус конкурентос­пособных и свои экспортные ниши на мировом рынке. Для России это некоторые виды вооружений, изделий станкостроения и т.п. Для отраслей с относительно низким качеством изделий (для Рос­сии, например, сельскохозяйственная техника) такой разрыв уве­личивает барьеры для экспорта и заставляет снижать объемы и качество импортируемых изделий.

Имеется две интерпретации различия в уровнях цен на взаи­мозаменяемые товары и услуги в бедных и богатых странах. Одна исходит из неоклассической рыночной теории и объясняет феномен чисто экономическими факторами. Хотя экономиста, привыкшего рассматривать любую ситуацию через "волшебное стекло" модели конкурентного равновесия, прежде всего удивляет явная неравновесность нарисованной картины. Почему не выравниваются цены?

Наиболее загадочной выглядит третья группа товаров. Если эти товары действительно дешевые, дешевле, чем аналогичные то­вары в богатых странах, то почему богатые страны их не импор­тируют? Здесь имеются разные причины: для некоторых товаров стоимость транспортировки высока по сравнению с ценностью са­мого товара (многие услуги можно транспортировать только вмес­те с их производителем); часто техника или полуфабрикаты, про­изводимые в бедных странах, оказываются недостаточно качест­венными, так что их не используют в богатых странах, несмотря на более низкие цены. Для многих качественных товаров не хва­тает предпринимателей и менеджеров, которые "продвинули" бы их на рынки богатых стран, преодолевая конкуренцию местных произ­водителей. Как уже говорилось, опыта и активности посредников часто не хватает даже для победы в конкуренции с импортом на внутренних рынках.

Для описания мировой ситуации, связанной с межстрановыми различиями в уровнях цен, можно использовать категории качест­венных и массовых ресурсов, введенных Ю.В.Яременко [6] и пос­ледовательно использованные им для изучения советской экономи­ки, а также понятия технологического уклада, описанное, напри­мер, в работе С.Ю.Глазьева [7].

Для технологической совместимости в производственных це­почках ресурсы, изделия, узлы должны быть близкими по техноло­гическому уровню. Это обстоятельство определяет необходимость концентрации качественных ресурсов в странах и секторах, дос­тигших высокого технологического уровня. В СССР качественные ресурсы направлялись главным образом в военно-промышленный и космический комплексы и в связанные с ними отрасли машиностро­ения и иные отрасли тяжелой промышленности. Эта задача обеспе­чивалась в основном административными механизмами и ограниче­ниями. Например, сельскохозяйственное машиностроение практи­чески не получало качественных (дефицитных) видов стали и про­ката. Кадровая политика обеспечивала направление в приоритет­ные отрасли наиболее талантливых и перспективных руководите­лей. Можно сказать, что разрыв в уровнях цен индустриально развитых и развивающихся стран выполняет ту же задачу.

Создание компанией IBM предприятия по производству компь­ютеров в развивающейся стране для использования дешевой рабо­чей силы можно сопоставить с феноменом "компенсации", описан­ным Ю.Яременко, когда нехватка качественного ресурса компенси­ровалась применением больших количеств массовых ресурсов. По­купка развивающейся страной новейших технологий аналогична процессу "замещения" в теории Ю.Яременко - замещение массового ресурса качественным, когда расширение использования массового ресурса наталкивается на естественные ограничения.

Все же объяснения различий в уровнях цен в разных странах только потребностями развития производства вызывают большие сомнения. Наверно, этим можно объяснить различия в ценах на взаимозаменяемые товары на десятки процентов. Но ведь не в 4-5 раз! Все дело в масштабах разрыва в ценах и в направлениях ис­пользования тех сверхвысоких доходов, которые получают разви­тые страны за счет диспаритета цен. одно из этих направлений - обеспечение чрезвычайно высокого уровня личного потребления в развитых странах по сравнению со средним по планете. Результа­том этого является огромный и постоянно увеличивающийся разб­рос распределения населения мира по доходам. Второе направле­ние - обеспечение политического господства клуба лидирующих государств и крупнейших финансово-промышленных групп (более подробно см. в разделе 1). Раз речь шла о сравнении с СССР, то надо сказать, что дифференциация населения по доходам и по со­циальному обслуживанию, а также разрывы в заработной плате между отраслями в Советском Союзе были едва ли не самыми низ­кими в мире, так что от направления качественных ресурсов в приоритетные сектора выигрывали не только работники этих сек­торов, но и все население.

Интерпретацию различий в уровне цен на взаимозаменяемые товары и услуги в бедных и богатых странах можно подытожить следующим образом. В бедных странах они создают благоприятные условия для развития производства продукции и ресурсов, необ­ходимых для богатых стран, и максимального их вывоза (и мини­мального потребления внутри страны). В отношении производств, не готовых к мировой конкуренции, они усиливают барьеры, кон- сервирующие их неразвитость.

Описанная картина чисто экономических факторов свидетель­ствует о том, что система ценовых диспаритетов - ничто иное, как инструмент поддержания сложившихся конкурентных преиму­ществ клуба богатых стран. Для этого им ничего не требуется кроме обеспечения максимальной экономической свободы и откры­тости остальных стран: "мир без границ" для товаров и капита­лов. Сложившиеся отношения господства и зависимости могут быть изменены только за счет внешних инвестиций в бедные страны (если это в интересах богатых стран), либо в результате силь­ной протекционистской политики государства бедной страны. (Но для этого бедной стране приходится вести оборонительную против этого "клуба богатых" борьбу и экономическими, и идеологичес­кими, и политическими силами).

Еще Фридрих Лист [8] в середине XIX века убедительно оп­ровергал утверждение либеральных экономистов, что протекцио­низм ведет к снижению общей эффективности мировой экономики, что либерализация как во внутренних, так и во внешнеэкономи­ческих отношениях - необходимое условие экономического и тех­нического прогресса. Он противопоставил сиюминутной выгоде увеличения материального имущества задачу "промышленного вос­питания нации". Ф.Лист приводит четкую формулировку Луи Сея (брата Жана-Батиста Сея, не согласного с его либеральной тео­рией): "Богатство нации - не материальное имущество, а способ­ность постоянно воспроизводить это имущество". Он показывает, что англичане стали осуждать протекционизм и прославлять тео­рию свободной торговли А.Смита только тогда, когда Англия восстановила свое доминирующее положение во внешней торговле. Англия достигла процветания с помощью последовательной госу­дарственной политики всесторонней поддержки развития нацио­нальной промышленности и доминирования во внешней торговле. А "космополитическая теория А.Смита" помогала "замаскировать эти принципы ее политики, чтобы ей не могли подражать другие", чтобы "оттолкнуть лестницу, по которой долез до величия". Как говорится, "умри, лучше не скажешь".

Низкий валютный курс - это хорошо или плохо? Отношение общего уровня цен в стране к уровню цен в США зависит от об­менного курса национальной валюты. С точки зрения чисто конку­рентной модели, этот параметр также определяется рынком и поэ­тому может считаться объективно заданным. На деле это один из тех параметров, которые регулируются в значительных пределах - в соответствии с политикой данного государства или требования­ми международных организаций.

Чем же объясняется закономерность (1), заставляющая бед­ные страны поддерживать курс своей национальной валюты на уровне в несколько раз более низком, чем паритет? И кто прав в споре: те ли, кто считает, что для ускорения экономического роста курс надо повышать, или те, кто считает (как А.Илларионов), что курс рубля требует понижения? Какие  плюсы и мину­сы такого высокого курса доллара (или столь низкого курса на­циональной валюты) по отношению к ППС?

Высокий курс доллара ставит в привилегированное положение тех производителей и посредников, которые производят продукцию на экспорт, он снижает их затраты по сравнению с выручкой. Экспортный сектор становится гораздо более привлекательным для инвесторов - как иностранных, так и отечественных. Капиталы устремляются в этот сектор или обслуживающие его отрасли. Та­ким образом, понижение курса национальной валюты необходимо в тот период, когда главная цель государства - максимально раз­вить экспорт, включиться, встроиться в мировое экономическое сообщество. В то же время для комплексного развития произ­водств, обеспечивающих внутренние потребности страны, высокий доллар может оказаться препятствием, поскольку финансовые и качественные материальные и трудовые ресурсы будет отсасывать экспортный сектор. Возникает давление (экономическое, лоббист­ское, через СМИ) за повышение и внутренних цен на экспортную продукцию под лозунгом "приближения цен к мировым" 1). Пос-

--------------

1) Такое требование содержится и в предварительном списке требований, направленном из ВТО правительству России для об­суждения условий вступления России в эту организацию. Надо сказать, что такое требование не только способно нанести огромный ущерб депрессивным отраслям, ориентированным на внут­ренний рынок, но выглядит и теоретически некорректным, пос­кольку мировые цены на такие товары, как например, нефть, ко­леблются в огромных пределах (нередко меняются вдвое за нес­колько месяцев). Эти колебания могут многократно усиливаться при пересчете в национальную валюту за счет колебаний валютно­го курса. При этом каждый из этих параметров подвержен манипу­лированию со стороны небольшого числа транснациональных компа­ний (скажем, нефтяных) и мировых финансовых групп.

Поскольку цены товаров, реализуемых на внутреннем рынке, ограни­чены низкими доходами их потребителей, растут цены только на продукцию экспортирующих отраслей и обслуживающих их секторов. Возникает диспаритет цен со всеми его негативными последствия­ми.

В низком курсе национальных валют периферийных стран по отношению к доллару заинтересованы как их экспортный сектор, так и транснациональные корпорации и финансовые группы разви­тых стран, поскольку это ставит в привилегированное положение производство тех ресурсов, которые они импортируют. Курс наци­ональной валюты устанавливается на уровне выживания "внутрен­него" сектора периферийной страны, хотя для его развития и для привлечения внутренних и иностранных инвестиций в этот сектор необходимо повышение курса.

Что именно таковы последствия снижения курса национальной валюты, хорошо иллюстрирует картина девальвации российского рубля в 1998 г. и последующего роста внутренних цен на нефть и нефтепродукты. За период с 1997 по 2000 г. общий уровень цен (дефлятор ВВП) вырос в 2,53 раза. За тот же период от декабря 1997 г. до декабря 2000 внутренняя цена (цена приобретения) сырой нефти выросла в 7,6 раза, мазута - в 5 раз, дизельного топлива - в 4 раза, бензина - в 3,6 раза.

Высокий курс доллара кроме стимулирования экспорта осу­ществляет также функцию защиты отечественных производителей от конкуренции импорта. В России перед девальвацией рубля в 1998 г., когда курс доллара удерживался на достаточно низком уров­не, доля импорта в товарообороте потребительских товаров пере­весила долю товаров отечественного производства. В 1995 г. до­ля импорта была 54%, в 1997 г. - 50%. В оживлении производства после девальвации главным фактором стала именно защита внут­реннего рынка от импорта. В 1999 и 2000 гг. доля импорта сок­ратилась до 41 и 40%. В 2001 г. она снова стала повышаться и к IV кварталу достигла 50% [9, с. 487], [10, с. 75].

Стратегию повышения обменного курса национальной валюты, необходимого для развития производств, обслуживающих внутрен­ние нужды страны, и преодоления диспаритета цен, осуществить далеко не просто.

В принципе освободить обменный курс от функций защиты внутреннего рынка и стимулирования экспорта могут таможенные тарифы и эффективный государственный контроль за валютными операциями. Преимущества таможенных инструментов защиты состо­ят в том, что они позволяют воздействовать на экономическое развитие гораздо более дифференцированно и целенаправленно. С их помощью могут и должны реализовываться приоритеты промыш­ленной политики. Например, можно стимулировать развитие не только экспортных, но и других производств, необходимых в дан­ный период. Так во всех развитых странах накоплен большой опыт по поддержанию паритета сельскохозяйственных и промышленных цен обычно с использованием высоких пошлин на ввоз сельскохо­зяйственной продукции. Поддержка цен на сельскохозяйственную продукцию была одним из важных инструментов преодоления продо­вольственного кризиса в Европе после второй мировой войны. Только с помощью целенаправленной таможенной или налоговой по­литики можно стимулировать ввоз необходимого сырья и комплек­тующих при ограничении ввоза готовых изделий.

К сожалению, при современных условиях в России, при ог­ромной незащищенной границе (прежде всего с Украиной и Казахс­таном) таможенная защита не может быть достаточно надежной. необходимое повышение таможенных пошлин на многие товары при­вело бы только к росту контрабанды.

Низкий курс национальной валюты - важный инструмент обеспечения защиты отечественного производителя. Но это инструмент плохой с точки зрения задачи комплексного  развития  экономики развивающейся  страны  и очень хороший с точки зрения развитых стран. 2)

--------------------

2) Это положение учитывает только непосредственные, а не долгосрочные интересы, поскольку заниженный курс валюты разви­вающихся стран чаще замедляет их развитие, что ограничивает импорт товаров из развитых стран. Правда, он может делать бо­лее выгодным импорт в страну капитала из развитых стран, но это не всегда возможно из-за высоких рисков (риски национали­зации, криминал, коррупция и пр.), низким уровнем образования и квалификации рабочей силы. А главное, что вывозимый капитал, как правило, заинтересован только в развитии экспортных произ­водств. Сектора, ориентированные на внутренний рынок, от этого мало получают. Долгосрочные результаты воздействия сложившейся системы ценовых и валютных диспаритетов на темпы общемирового экономического развития, нуждаются в комплексном всестороннем анализе.

Политический фактор. В целом оказывается, что все страны вынуждены поддерживать сложившийся порядок ценовых и валютных диспаритетов. Он стал уже восприниматься как естественный за­кон. Это вроде бы подтверждает и удивительно строго выполняю­щаяся зависимость (1). Однако этот "закон" действует за счет того, что в международных экономических отношениях был обеспе­чен принцип максимальной открытости и отстранения государств от регулирования этих отношений и своих межотраслевых пропор­ций и паритетов.

Сложившийся "естественный" порядок выгоден клубу развитых стран, и принцип максимальной открытости объявлен ими необхо­димым условием экономического прогресса и фактически стал его исключительно эффективным идеологическим оружием за обеспече­ние господства.

При существующих условиях все страны оказываются заинте­ресованными в развитии производства и экспорта именно тех то-  варов,  которые нужны развитым странам. Инвестиции оказываются очень  выгодны для владельцев доллара,  капитал развитых стран

может легко установить контроль над любым производством в бед­ных странах. Поэтому международные экономические организации, контролируемые сообществом развитых стран (МВФ, Всемирный банк, ВТО) ведут экономическую, идеологическую и политическую борьбу против использования государствами для защиты своего внутреннего рынка и стимулирования экспорта других инструмен­тов кроме валютного курса. Благо экономическая власть в их ру­ках. И они ее успешно употребляют в своих интересах, которые, как они убеждены, совпадают с интересами других народов (как говорили в советское время, - с их "подлинными" интересами).

Надо заметить, что установка в идеологии и практике веду­щих государств мирового сообщества на либерализацию внешней торговли стала господствующей только, начиная с 70-х годов. В первые послевоенные десятилетия в политике Японии, Франции и многих других стран элементы протекционизма имели очень боль­шой вес.

В этот период экспансия Центра (развитых капиталистичес­ких стран) была приостановлена. Происходило крушение колони­альной системы, попытки самостоятельного развития освободив­шихся государств, активное воздействие "второго мира". В 70-е годы начинается новое наступление Центра на Периферию. Форми­руется новая идеология и тактика установления новых отношений зависимости периферийных стран от Центра, но осуществляемых с помощью преимущественно информационных и финансовых механизмов (военное воздействие применяется в редких случаях, только в наиболее стратегически важных регионах - Ирак, Югославия, Аф­ганистан).

В области идеологии концепция государства благосостояния (welfare state) сменилась агрессивным неолиберально-монетаристским подходом [11, с. 9]. Постепенно был отработан "алго­ритм" установления финансово-информационного контроля над той или иной страной, точнее включения страны в единообразную сис­тему ресурсно-финансовых отношений. Превосходство уровня жизни и социально-экономические достижения развитых стран позволяют путем информационного воздействия (в первую очередь демонстра­ционного эффекта) и использования личных корыстных интересов "перевербовать" определенную часть властной и культурной эли­ты, которой затем различными способами помогают придти к власти (или по крайней мере, получить возможность влиять на эконо­мическую политику). С ее помощью утверждается на государствен­ном уровне идеология необходимости экономической и политичес­кой либерализации и привлечения зарубежных инвестиций, а также принимаются решения о программах структурной адаптации (structural adjustment programmes) с получением займов "помощи" от МВФ и Мирового банка. В дальнейшем описание роли международных финансовых организаций и механизмов долговой зависимости пери­ферийных стран соответствует в основном работе [11]).

Выгодные чисто финансовые условия этих кредитов сопровож­даются стандартным набором требований относительно экономичес­кой политики практически одинаковым для всех "принимающих" стран, будь то Бразилия, Гана, Филиппины и т.д. Тот же набор условий предъявляется и России и другим постсоциалистическим странам как программа рыночных реформ. Этот набор включает ес­тественно, прежде всего, требование свободной конвертации на­циональной валюты и либерализации экспорта и импорта. Кроме того, требуется либерализовать внутренние цены и приватизиро­вать государственную собственность. Иными словами, требуется сократить участие государства в экономике (что естественно ве­дет к его общему ослаблению).

По существу требование внешнеэкономической открытости ос­тается главным оружием европейской экспансии по крайней мере с середины 19 века.

Проиграв войны в 40-50 годах 19 столетия, Китай вынужден был подписать кабальные договоры, открывшие китайские порты для иностранной торговли, предоставившие иностранцам экс-тер­риториальные права и зафиксированные таможенные пошлины на 5%-м уровне. С тех пор 100 лет китайские таможенные тарифы бы­ли одними из самых низких в мире: 4% в 1913 г. и 8,5% в 1925 г. против 30% в США в те же годы [12, с. 36-37]. Не только ев­ропейские товары, но и опиум, который англичане производили в Индии,  продавался в стране без всяких ограничений. Ни  свержение  императора  в 1911 г.,  ни буржуазные прорыночные   реформы Гоминдана не принесли экономического оздоровления. До  1950 г. душевой  ВВП Китая оставался (с колебаниями) на том же   уровне, что и в начале 19 века - 450-550 долл.  За то же время    душевой ВВП Запада вырос на порядок. "Либеральную экономическую систе­му" в Китае империалистические страны защищали героически. Иностранные интервенции в Китай следовали одна за другой. "Не­сите бремя белых!" - призывал прекрасный поэт Р.Киплинг.

Анализ результатов этой политики международных финансовых организаций за 15 лет с 1980 по 1995 г. показывает, что стра­ны, активно использовавшие их кредиты ради обеспечения эконо­мического роста, не имели преимуществ перед теми, которые по­лагались в основном на внутренние ресурсы (например, Китай). Даже в тех случаях, когда зарубежные займы поначалу стимулиро­вали некоторые положительные сдвиги в экономике, затем увели­чение бремени обслуживания долга приводило к существенному уменьшению инвестиций и текущего потребления, к замедлению развития и консервации бедности и нищеты в странах-должниках. Задолженность не сокращалась, а увеличивалась. Она преврати­лась в новую форму зависимости Периферии от Центра. Отношение внешнего долга к ВВП практически всюду повысилось.

По опыту России мы знаем, что либерализация внутренней и внешнеэкономической деятельности, ослабление государственного контроля приводят к увеличению утечки капиталов из страны, ко­торая перекрывает приток кредитов и иностранных капиталов. Та­кая ситуация характерна и для других стран-должников. В ка­честве примера приведем данные по Латинской Америке за 80-е годы. Согласно оценкам, приведенным в [13, с.12], в период 1981- 1990 гг. суммарный внешний долг стран Латинской Америки вырос с 242,5 млрд. долл. в 1980 г. до 426,6 млрд. долл. в 1990 г., т.е. на 76%. За этот период было выплачено 320, 8 млрд. долл. в качестве обслуживания долга. Сверх этого проис­ходила утечка капитала (большей частью незаконная через конт­рабандный вывоз денег, переводы их в швейцарские банки и т.п.), которая составила в сумме 157,6 млрд.долл. Итого, из региона ушло 478,4 млрд.долл,  или 11,6 % от суммарного ВВП по региону за этот период.  Важно заметить, что при этом реальная заработная плата и объем инвестиций за  десятилетие  снизились вдвое.

Тенденция нарастания долговой нагрузки продолжалась и в 90-е годы. К 1995 г. суммарный долг стран Латинской Америки составил 608 млрд. долларов. Как уже отмечалось, в большинстве стран за период 1980-1995 гг. увеличилось процентное отношение долга к ВВП. В Мексике это отношение возросло с 30,5% в 1980 г. до 70% в 1995 г., в Венесуэле - с 42 до 49%, в Перу - с 47 до 54%, в Колумбии - с 21 до 28%.

Общим правилом для стран-должников является быстрое уве­личение дифференциации доходов населения. Даже там, где проис­ходил рост среднего дохода, уровень низкодоходных семей пони­жался [11, с. 13-14].

Поскольку страны-должники не могут расплатиться за креди­ты, им рекомендуется сокращать социальные расходы, государс­твенные субсидии и льготы производству и населению, а также снижать курс национальной валюты. Это ведет к снижению внут­реннего спроса, падению производства, безработице, обострению социальной напряженности. Несмотря на многочисленные указания на эти негативные результаты либеральных "реформ" по рекомен­дациям МВФ и критику в его адрес, даже в 1998 г. в качестве ответа на кризисные последствия финансовых обвалов в странах Юго-Восточной и Восточной Азии МВФ продолжал настаивать на не­обходимости еще большей финансовой либерализации.

В [11, с. 17] приводится цитата из работы индийского эко­номиста, где он очень удачно сравнивает рецепты МВФ со стан­дартным набором лекарств средневековых докторов от всех болез­ней - поставить клистир и пустить кровь. "И чем хуже чувствует себя пациент, тем больше крови из него выпускают". Как уже от­мечалось, снижение курса национальной валюты порождает диспаритет цен, усиливает дифференциацию доходов. Результатом слу­жит дальнейшее возрастание финансовых трудностей и усиление кредитной зависимости от богатых стран.

В тех случаях, когда национальная элита недостаточно расторопно "адаптируется" к сложившейся в мире финансовой систе­ме, стране напоминают о предписанных правилах экономического поведения с помощью финансовых кризисов. Одним из таких правил является достаточно низкий курс национальной валюты (точнее, его отношение к ППС). В большом количестве исследований, где анализируются признаки, предвещающие денежно-финансовые кризи­сы, повышенный уровень обменного курса национальной валюты обычно указывается как один из наиболее надежных индикаторов (см., напр. [14]). В результате кризиса обычно происходит де­вальвация, снижение курса национальной валюты.

Механизм самого кризиса в периферийных странах также име­ет стандартный вид (см. [11], [15]). Сначала - приток краткос­рочных инвестиций, в основном, спекулятивного характера, ра­зогревание фондового рынка "принимающей страны", причем - с рекомендации международных финансовых центров (например, при­ток портфельных инвестиций в страны Юго-Восточной Азии в 1995-1996гг. по рекомендации Международной финансовой корпора­ции, ответвления Мирового Банка). Затем - быстрый отток "деше­вых" долларов из страны, обвал финансового рынка и формирова­ние "пакета помощи", но уже значительно более дорогих долларов (не 5-6%, а порядка 30% годовых). Так было в Мексике в 1995 г., Юго-Восточной Азии в 1997 г., в России и Бразилии в 1998 г.

Таким образом, система контроля Центра над странами Пери­ферии обеспечивается ослаблением национальных государств, рос­том их долговой зависимости. Целями этого контроля является экономическая экспансия развитых стран 1) в форме завоевания рынков периферийных стран и создание у них заинтересованности в экспорте ресурсов и 2) в форме получения прав собственности на национальные компании и банки. Еще в 1989 г. была выдвинута идея американским сенатором Брейди о расплате за долги акциями национальных компаний и уже есть опыт ее реализации (в част­ности, приобретение западными компаниями крупных пакетов акций южнокорейских "чеболей"). С 1970 по 1999 гг. доля западного капитала в общем объеме корпоративной собственности стран Пе­риферии увеличилась почти в 200 раз. Для этих целей важнейшим условием является низкий курс валют периферийных стран и рост их задолженности.


4.2. Два течения, две парадигмы в экономической теории.

 

Две основные тенденции ХХ столетия в экономической сфере.Надо сказать, что большая часть социально-экономических и политических тенденций, описанных в п. 1.1 и 1.2, наметились уже в конце XIX в и попали в поле зрения экономистов, социоло­гов и политиков, в первую очередь, как описание перехода капи­тализма в монополистическую стадию.

За последнее столетие экономика стала многоярусной. На верхнем ярусе располагаются гигантские транснациональные кор­порации (ТНК) и финансовые группы - субъекты первого ранга, определяющие глобальную экономическую структуру мира. Сюда же относятся экономически влиятельные государственные образова­ния: США, Япония, ЕС, Китай. На более низких уровнях распола­гаются крупные национальные компании. Затем идут средние и мелкие предприятия, вплоть до индивидуальных фирм и наших чел­ноков (по-старому, мешочников). Рынки, на которых происходит конкуренция, разделены достаточно высокими барьерами не только отраслевого и территориального характера, но также по ярусам (рангам). Смешно говорить о конкуренции между "Юнайтед фрут компани" и чилийским фермером или "Дженерал моторз" и мастерс­кой в гараже, где изобретатель-одиночка делает макет своего изобретения, даже когда это изобретение гениально. Смешно, - если за спиной одиночки не стоит другая крупная компания или данную область деятельности (в данном случае научно-техничес­кие разработки) не опекает государство. Как правило, мелкие фирмы действуют "под крышей" крупных (образуя "гроздьевые структуры") или под патернализмом государства (например, фер­мерство в развитых странах).

Именно крупные корпорации, образующие олигополистические структуры в основных промышленных отраслях, и долгосрочные соглашения между ними (формальные или неформальные) образуют тот каркас, который играет основную роль в обеспечении эконо­мической стабильности в развитых странах. Антициклическая политика государства, как правило, имеет гораздо меньшее значе­ние.

Кардинально изменилась роль финансов и денег. Кредит­но-финансовая деятельность стала в значительной степени авто­номной от реального сектора экономики. Развитие банковской и финансовой систем привело к гигантским накоплениям "фиктивно­го" денежно-финансового капитала в мире, объем которого стал гораздо больше, чем необходимо для обслуживания капитала ре­ального (т.е. текущего оборота и реальных инвестиций). Это да­ет колоссальные возможности для развития производства, для на­учно-технического прогресса, но и для дестабилизации обстанов­ки как в экономической, так и в политической сфере. Масса ми­ровых денег увеличивается за счет роста взаимных долгов. Ги­гантские банковские активы и пассивы - это долги, которые в определенный момент могут быть востребованы одновременно, и тогда разражается финансовый кризис того или иного масштаба. Удастся ли мировому финансовому сообществу устранить опасность покажет время. Пока же накопленные гигантские суммы использу­ются для борьбы финансово-промышленных корпораций и групп за власть и контроль над производством, имуществом, государствен­ными структурами.

Указанные две тенденции были уже в начале ХХ века осозна­ны и проанализированы Р.Гильфердингом и В.И.Лениным. Тем не менее, нам представляется необходимым указать на мощный расц­вет данных тенденций к концу века и посмотреть на них сегод­няшними глазами, богатыми "ошибками отцов и поздним их умом".

Еще К.Маркс, отражая реальность капиталистических стран Европы и Америки, рассматривал государство как инструмент обеспечения господства класса капиталистов и сделал вывод об отмирании государства при переходе к бесклассовому обществу.

В.Ленин, анализируя процесс сращивания монополистического ка­питала с империалистическим государством, сохранил этот вывод Маркса, но только как "теоретическую идеологию" - на период неопределенного будущего, когда будет построено бесклассовое общество. В качестве "практической идеологии" при построении СССР. В.И.Ленин, правильно констатируя неуклонное усиление монополистических и олигополистических групп, их контроля за рынками, их влияния на политику государств, сделал вывод о не­обходимости для спасения от разрушительных последствий неуп­равляемости рынка довести этот процесс до логического конца - единой государственной монополии. Идея о государственной моно­полии как высшей форме управления народным хозяйством (все на­родное хозяйство работает "как одна фабрика") в СССР была воз­ведена в ранг государственной идеологии.

Разное отношение экономистов к проблемам о роли финансов и государства породило распадение экономических теорий на два существенно различающихся течения, которые можно обозначить как либерально-финансовое и производственно-государственническое.

Две парадигмы экономической теории. После крушения социа­листического лагеря появилось представление (или ощущение), что либеральная, по сути - англосаксонская - экономическая идеология стала безраздельно господствующей. Наиболее извест­ным выражением этой мысли стала статья Ф.Фукуямы "Конец исто­рии". Однако это не так. Оппозиция двух парадигм векового спо­ра континентальной (или германской) и англосаксонской (бри­танской и американской) школ остается вполне значимой и для настоящего времени.

Наиболее важное и наглядное различие этих направлений экономической мысли связано с оценкой роли денег и рыночного механизма. Англосаксонская (или либеральная) традиция считает деньги вполне адекватным измерителем и выразителем полезности материальных благ и богатства: ничего лучшего человечество не выработало. Поэтому стремление максимизировать прибыль (по крайней мере, на уровне фирмы, корпорации, банка) вполне адек­ватно отражает роль экономической деятельности в движении че­ловечества к всеобщему благосостоянию, а количество денег, ко­торое имеет человек (денежное выражение его богатства), есть наилучший на практике измеритель его заслуг перед обществом. Это освящено математической теорией оптимизации и моделями конкурентного равновесия.

Альтернативная (континентальная) традиция подчеркивает несовершенство рыночных механизмов и соответственно денег как измерителя полезности. Выводы либеральных теорий базируются на слишком сильных предположениях, многие из которых не реа­листичны. Их абсолютизация есть безответственная или даже амо­ральная апологетика существующих порядков, а часто приводит и к вполне негативным экономическим результатам. Деньги могут считаться адекватным измерителем полезности благ и заслуг пе­ред обществом только в условиях, когда рыночные механизмы и "правила игры" контролируются и регулируются государством в соответствии с целями и приоритетами общества. Подчеркивается, что экономика, а тем более финансовая система - только часть общества. Выход ее за эти рамки приводит к не менее отрица­тельным последствиям, чем попытка тотального огосударствления хозяйственной жизни. Денежно-финансовая система далеко не всегда служит отражением реального сектора экономики и должна быть только одной из систем управления им.

Одним из первых утверждений либеральной теории, подверг­нутых пересмотру с альтернативных позиций, положение о вреде государственного протекционизма во внешней торговле, о макси­мизации суммарной выгоды участвующих стран, если они следуют принципу сравнительных преимуществ. Немецкий экономист Фридрих Лист, возражая Адаму Смиту и другим либералам, указывал, что непосредственное следование ценовым сигналам свободного рынка и ориентирам максимизации сегодняшней прибыли, государство упускает возможность развития собственных промышленных от­раслей, для которых в настоящий момент необходима защита от конкурентов, опередивших отечественных производителей в своем развитии. В то время (середина прошлого века) для германской промышленности таким конкурентом была Англия.

С альтернативным направлением в экономической науке свя­зывают также имена Йозефа Шумпетера (централизованный контроль за крупными промышленными предприятиями), Василия Леонтьева (промышленная структурная политика, межотраслевой баланс), Вернера Зомбарта (государственное регулирование условий труда, плановое хозяйство), Т.Веблена (переоценка роли прибыли как критерия экономического успеха, противопоставление "инженеров" финансистам и частным собственникам), Р.Моссе, А.Лернера и О.Ланге (модели "конкурентного социализма", контроль государс­тва не зависит от формы собственности), Дж. Гелбрейта (концеп­ция "индустриального" и "рыночного" секторов, формирование спроса и рыночной среды корпораций) и т.д. К государственни­ческому направлению можно отнести в значительной части и Дж.М. Кейнса. В последние десятилетия альтернативные исследования успешно ведутся в рамках институционального и эволюционного подходов.

Не менее, а скорее более важное значение, чем теорети­ческие достижения, имеют для развития альтернативного направ­ления успешные результаты государственной политики в ряде стран, основанной на его идеях. К таким "экспериментальным подтверждениям" следует отнести НЭП в России, Новый курс Ф.Рузвельта в США, действия правительств Франции и Японии в первые десятилетия после второй мировой войны, политика Восточно-азиатских "тигров" и, конечно, многие черты опыта Со­ветского Союза.

Среди экономистов можно считать общепризнанным глубокое различие между американской "экономической моделью" с одной стороны, и немецко-японской, - с другой. В европейских странах время от времени возникают дискуссии о выборе той или другой модели, имеющие значение не только для специалистов, но и для публичной политики. В начале 90-х годов такая полемика проходила во Франции вокруг вышедшей тогда книги известного французского экономиста Мишеля Альберта "Капитализм против ка­питализма". Автор указывает следующие преимущества немец­ко-японской модели (которую он называет "рейнской") перед аме­риканской: ответственность государства за такие социальные вопросы как безработица, пенсии, социальное страхование; участие работников в управлении предприятием. Здесь служащие компании объединены общими интересами (в Америке они, как пра­вило, связаны со своей компанией только деньгами, которые они получают за свой труд). для немцев и японцев характерна пре­данность своим предприятиям. Немецкое общество гораздо более эгалитарно, чем американское. Глава крупной американской фирмы получает в среднем в 110 раз больше, чем служащий. В Германии это соотношение равно 23, в Японии - 17.

Критика теоретических основ конкурентной модели. Формиро­ванию либеральной идеологии в качестве "мейнстрима" экономи­ческой науки несомненно значительно способствовало предельно логичное и всесторонне разработанное оформление схемы рыночно­го взаимодействия в виде модели конкурентного равновесия. На основе этой модели при достаточно естественных предположениях доказывается, что за счет стремления каждого из рыночных аген­тов независимо от других к максимизации своей индивидуальной прибыли. Вся их совокупность движется к равновесию. А равнове­сие в определенном смысле является состоянием оптимума.

Альтернативное течение гораздо менее формализовано и структурировано, и даже менее четко выявлено и очерчено. И все же накопившиеся факторы явного несоответствия с реальностью либеральной модели и основных предположений, аксиом, лежащих в ее основе, можно формулировать как на экономическом, так и на математическом языке.

1) Возможно, главное несоответствие - предположение, что агенты рынка не могут вступать в коалиции. Модель конкурентно­го равновесия - разновидность бескоалиционной игры Нэша. На деле хозяйственная жизнь не может происходить без более или менее длительных соглашений о совместных действиях, образова­ния корпораций различного типа, групп, коалиций, внутри кото­рых действуют свои правила игры, отличные от общих рыночных правил. Это ведет к монополизации рынков, которые либеральная теория долго рассматривала только как досадные нарушения пра­вил "честной конкуренции", боролась с этим явлением с помощью антитрестовского законодательства ( правда, как правило, не очень успешно и не очень настойчиво). Только в середине ХХ ве­ка было убедительно доказано (И.Шумпетер, Дж.Гелбрейт), что без контроля за рынками невозможно сложное производство, тре­бующее слаженной работы сотен и тысяч поставщиков и покупате­лей. Без контроля за рынками невозможно техническое развитие.

2) Полная рыночная свобода (отсутствие каких-либо норм и правил экономического поведения, кроме зафиксированных в зако­нодательстве современных западных стран) привела бы к полной непредсказуемости поведения рыночных агентов и общей экономи­ческой конъюнктуры. Для сокращения неопределенности и повыше­ния предсказуемости важных параметров ситуации используются долгосрочные соглашения, механизмы взаимного корпоративного контроля, неформальных правил поведения. Более выгодными ста­новятся административные (централизованные) методы управления в рамках крупной организации, чем децентрализованные (рыноч­ные) отношения.

3) Как уже говорилось, в отношениях крупных и мелких агентов рынка правилом является не схема совершенной конкурен­ции, когда ни один участник не оказывает определяющего влияния на рынок, а ситуация "крыши", патронажа. Мелкие фирмы либо обслуживают крупную компанию (работают по ее заказам, получают от нее сырье, информацию и т.п.), либо действуют самостоятель­но по тем правилам и на тех условиях, которые определяются крупными фирмами, финансовыми группами и т.п. и их соглашения­ми или государством. Если мелкая фирма решит нарушать правила игры, важные для крупной фирмы, ситуация может сразу перейти в "игру на разорение", где выигрывает тот, у кого больше ресур­сов.

Ситуация, похожая на совершенную конкуренцию в соответс­твии с правилами "цивилизованного рынка", сейчас возможна там и постольку, поскольку она допускается и гарантируется субъек­тами "высшего яруса" (включая государство), подобно популяции домашних животных или тепличных растений.

4) Модель конкурентного равновесия - это детерминирован­ная модель игры с полной информацией. При учете неопределен­ности и непредсказуемости, высоких затрат на получение инфор­мации, ее анализ и поиски приемлемых коллективных стратегий преимущества свободного ценообразования и недостатки централи­зованного планирования не кажутся столь убедительными. Учет этих факторов также свидетельствует скорее о преимуществах крупных организаций (к числу которых относится и государство), о том что крупные организации могут быть не только более силь­ными, чем мелкие, но и более умными.

Согласно классической рыночной модели, игроки не используют  никакой  иной информации,  кроме цен на свою продукцию и закупаемые ресурсы,  зато  полностью  осведомлены  о  резервах спроса и предложения на рынке.  В реальности мелкие фирмы чаще всего не имеют и этой информации относительно всего  рынка,  а довольствуются сведениями о традиционных поставщиках и покупа­телях.  Такие возможности появляются у крупных корпораций, ко­торые тратят значительные средства на изучение и прогнозирова­ние рынков, своих основных конкурентов и партнеров, а также на создание коалиций, устранение конкурентов, лоббирование выгод­ных для себя правил игры и т.д.

В результате возникает многоярусная иерархическая систе­ма, в которой на более высоком ярусе (уровне иерархии) распо­лагаются более крупные фирмы. Правила поведения, в частности, условия конкуренции на более низком ярусе определяются и га­рантируются фирмами более высокого уровня. Одной из корпораций высшего уровня является государство. Оно не всегда оказывается более сильным по сравнению с другими лидирующими финансовыми и промышленными группами и корпорациями.

"Мейнстрим" и альтернативное течение. Перечисленные выше и ряд других недостатков общетеоретических основ рыночной па­радигмы стимулировали как теоретические, так и практические усилия, направленные на компенсацию этих недостатков в теории и практике. Но они породили также альтернативное направление в экономической науке, главной чертой которого можно считать от­каз от рынка как исходной основы экономической системы и вер­ховного критерия полезности и эффективности и его замена госу­дарством как выразителем интересов общества.

Важное отличие теоретической модели либеральной рыночной экономики от реальности состоит в том, что в модели деньги и ценные бумаги не обладают самостоятельной ценностью и значи­мостью. Они играют только роль инструмента, обслуживающего оборот реальных товаров и услуг. В реальной жизни масса денег и ценных бумаг (включая дериваты) сейчас уже в десятки раз превышает объем мирового ВВП и выполняет роль титулов собс­твенности, прав контроля , меры обязательств, меры доверия и т.д. Эти огромные массы "фиктивного капитала" не соответствуют никаким экономически значимым ценностям и используются в ос­новной своей части далеко не только для перемещения ресурсов из менее эффективных производств - в более эффективные, как это постулируется в моделях конкурентного равновесия. В основ­ной своей части они используются как инструмент борьбы за эко­номический контроль и политическую власть.

Либеральная теория, признавая возможные "ошибки" рынка, считает, что все равно лучшего механизма регулирования эконо­мической активности, как правило, не существует. Она не дове­ряет государству и стремится по возможности минимизировать его участие в экономическом процессе, оставляя ему лишь от­дельные четко ограниченные функции.

Альтернативное течение экономической мысли исходит из то­го, что ценовые и денежно-финансовые показатели рыночного про­цесса не должны быть окончательными целевыми критериями эконо­мического развития, и выдвигают на эту роль рост производства, благосостояние населения, занятость и т.п., которые далеко не всегда сопровождают развитие экономики под влиянием рыночных сил.

Основным субъектом, направляющим экономическое развитие в интересах общества и его долгосрочных целей развития, должно быть государство. Если оно не выполняет этой роли, устраняется от ответственности за результаты экономического развития, эту роль берет на себя не анонимная "невидимая рука" рынка, а крупнейшие транснациональные и национальные корпорации, финан­совая олигархия, которые в принципе независимы от общества, не ответственны перед ним и руководствуются своими частными и групповыми интересами.

Создание, когда это необходимо, специфических условий для ряда производств и социальных групп - это функция государства как единственного представителя общества, способного ее выпол­нить. Необходимость решать подобные проблемы постоянно возни­кает в условиях стремительно меняющейся карты мировой экономи­ки. Часто их разрешают сами "силы рынка", т.е. крупные корпо­рации и финансовые группы. Но последствия таких "решений" не­редко бывают тяжелыми и для общества, и для экономики, - см. пример с  решением  проблемы  сельского  хозяйства в Чили в п. 1.2. (Правда, всегда ли государство может решить эти проблемы лучше, - тоже не ясно). Всегда имеются такие проблемы (ценовые диспаритеты, межотраслевые диспропорции), которые рынок решить явно не в состоянии. Государство вынуждено разрабатывать и проводить активную промышленную и региональную политику.

Типичная ситуация такого типа - порочный круг "бедность - неэффективность", в который попадают слабо развитые страны, (см. п.4.1) а также мелкие отрасли в развитых экономиках. С большой уверенностью можно предсказать, что необходимость не­рыночных, планово-государственных механизмов будет появляться и в будущем, в ХХI веке. В частности, такие проблемы могут возникнуть в связи с опасным развитием мировой кредитно-финан­совой системы, с исчерпанием ряда жизненно важных природных ресурсов на земном шаре и т.д.

В качестве наиболее яркого примера различия (и даже про­тивостояния) двух тенденций в экономической науке можно при­вести модель межотраслевого баланса Василия Леонтьева и боль­шой поток основанных на ней научных и практических работ во многих странах - в основном, работ, связанных с разработкой среднесрочных и долгосрочных планов и формированием промышлен­ной политики. Характерно, что не только в вузовских учебниках последних десятилетий, выдержанных в русле либеральной эконо­мической парадигмы, но и в толстых (иногда и в несколько то­мов!) монографиях по "Economics" это важное достижение нобе­левского лауреата В.Леонтьева вообще отсутствует (в лучшем случае только вскользь упоминается). Надо сказать, что либе­рально ориентированные экономисты и даже политизированные чи­новники - руководители экономических министерств заявляют, промышленная политика вообще не нужна для рыночной экономики (государство должно заниматься только денежно-финансовыми мак­роэкономическими показателями). Такого мнения в России придер­живается, например, А.Чубайс (см. "Эксперт" за август 1997 г. N 100, тогда он был вице-премьером Правительства РФ).

Конкурентная концепция пытается дать свой, оптимистичес­кий вариант реализации всех необходимых общественных функций в условиях полной либерализации.

Согласно так называемой схеме или концепции "оседлого бандита", даже при "войне всех против всех" один из воюющих оказывается самым сильным и успешным. Он выходит из этой войны победителем и оказывается заинтересованным в укреплении поряд­ка, соблюдения всеми участниками правил и соглашений, т.е. он сам оказывается в роли гаранта порядка, сам становится госу­дарством. К сожалению, убедительность этой схемы в последнее время наталкивается на важную особенность последних десятиле­тий. Роль государства особенно велика для периферийных стран. А современные транснациональные корпорации и даже крупные на­циональные корпорации, хотя часто и похожи на бандитов, но уж никак не на "оседлых". Их руководители - это, как правило, "люди мира", а не своей родной страны. Даже оказавшись победи­телями на данной территории, они далеко не всегда ставят цель

- установить здесь нужные себе законы и правила. Вместо того, чтобы решать трудные политические задачи в своей стране, они решают свои проблемы там, где это проще в данный момент, ис­пользуя легальные и нелегальные возможности (регистрируют свою деятельность не в данной стране, а в той или иной из офшорных территорий, подкупают госчиновников и т.п.).

Разрушение государственных структур, дискредитация госу­дарства как важнейшего института общества скорее всего будут оценены последующими поколениями как историческая ошибка, "пе­региб палки" адептами экономического либерализма.

Дискуссия между двумя описанными течениями идет, по край­ней мере, с середины ХIХ века. К концу ХХ века явно господс­твующим, победившим в экономической мысли стало либеральное течение. Первую половину ХХ века скорее можно назвать периодом доминирования второго, альтернативного течения.

Сейчас практически всеми экономистами признается, что со­ветская административная и излишне централизованная система управления экономикой оказалась недостаточно эффективной для современных условий. Однако на этом основании никак нельзя сделать вывод, что общая концепция, альтернативная либеральной экономике, доказала свою несостоятельность. Такое заключение в не меньшей мере является политизированным и идеологизирован­ным, чем утверждение советской пропаганды, что советская пла­новая система доказала свое превосходство над капиталистичес­кой. Еще в первые послевоенные десятилетия идеи дирижизма, планирования в масштабах национальной экономики, защиты оте­чественного производителя в ряде развитых капиталистических стран были преобладающими как среди экономистов, так и в прак­тике государственного регулирования экономики. Идеология пре­дельной либерализации и внешнеэкономической открытости стала господствующей в теории и практике только с конца 60-х - нача­ла 70-х годов, когда экономики европейских стран и Японии дос­тигли высокой степени сбалансированности, заняли вместе с США лидирующее положение в мире и перестали нуждаться в защите и опеке государства. В этих условиях идеология либерализма и открытости стала им выгодна и в отношениях с периферийными странами, и как идеологическое оружие против социалистических государств.

Либеральная концепция исходит из того, что каждый агент рынка (в частности, каждый человек) имеет достаточно широкий выбор возможностей. Альтернативное направление подчеркивает, что в реальности эти возможности часто резко ограничены. Как территориальная, так и межотраслевая мобильность всех ресурсов бывает резко ограничена (включая и работников, в отношении ко­торых то же можно сказать о социальной мобильности). Их пере­распределение, перемещение требует больших затрат, большого времени, часто - политической поддержки.

С развитием экономических связей, средств коммуникации, повышения образовательного уровня народа и других факторов, выравнивающих экономические возможности и расширяющих сферу реального выбора людей, может сокращаться необходимость диффе­ренцированного подхода со стороны государства к различным от­раслям производства и социальным группам для учета их специфи­ки. Однако российские реформы наглядно показывают, к каким ка­тастрофическим результатам приводит отказ от градуализма в ре­формировании. "Революционное" введение по рекомендациям либе­ральной теории одинаковых требований ко всем агентам рынка (единые  ставки налогов на предприятие,  независимо от отрасли или региона,  перевод  социальной  инфраструктуры  на  условия платности  и  самоокупаемости и т.д.) обрекает целые отрасли и территории на хозяйственную, а потому и социальную деградацию.

Россияне в последние годы видели много тому примеров: и Север, и города с оборонными градообразующими предприятиями, и сельское хозяйство, не способное выжить в условиях снижения уровня доходов населения и отсутствия таможенной защиты от им­порта, и многие другие деградирующие сектора.

Объявить полную экономическую свободу, когда отсутствуют реальные условия для мобильности работников и перераспределе­ния ресурсов, - это все равно что сказать всем клеткам орга­низма: "Каждая из вас может выбирать, какую функцию она хочет выполнять. Все вы можете бороться за те места в организме, ко­торые лучше снабжаются кровью, кислородом и питательными ве­ществами".

Такие экономические системы вряд ли удастся выделить по показателям доли общественной (государственной) собственности, по степени монополизации рынков или удельного веса банковс­ко-финансового сектора. Я бы предложил в качестве определяюще­го признака централизованное руководство развитием националь­ного производства с целенаправленным формированием межсекто­ральных пропорций. При этом определение целей и приоритетов и сам процесс управления, как правило, осуществляются не только государственным аппаратом. В этом принимает активное участие вся хозяйственная элита (руководители крупных корпораций, ас­социации производителей, профсоюзы).


 

4.3. Исторический опыт реализации "альтернативной" парадигмы в ХХ веке.

 

Примеры государственного руководства рыночной экономикой.

Доминирование в мировой экономической науке либерально-финан­совой парадигмы является закономерным следствием победного шествия по миру в течение нескольких последних столетий эконо­мической цивилизации и ее постепенного превращения в господс­тво финансовой олигархии. Эта тенденция является доминирующей, но не непрерывной и не равномерной по разным аспектам. Наибо­лее серьезным ее нарушением было создание социалистических го­сударств. Однако в период существования социалистического "второго полюса" (и наверняка под воздействием этого альтерна­тивного образца) и в ряде капиталистических стран возникали политические режимы и социально-экономические уклады, которые по многим признакам можно было бы отнести к реализации второй, производственно-государственнической концепции.

Наиболее последовательным осуществлением государственного управления экономикой была советская плановая система, где це­новые и финансовые условия функционирования каждой отрасли производства, параметры перераспределения финансовых и матери­альных ресурсов формировались, исходя из общего для всего хо­зяйства плана развития (долгосрочного и пятилетнего) и ежегод­но корректировались. Ценовая и финансовая системы играли обс­луживающую роль, а цели намечались в натуральных показателях производства и потребления. Эта экстремальная форма возникла из потребности сначала защиты республики в период гражданской войны и интервенции, а в конце 20-х годов из необходимости форсированной индустриализации для ускоренной подготовки к не­избежной следующей войне. Эта система выполнила свою роль под­готовки и победы в Отечественной войне и быстрого послевоенно­го восстановления хозяйства. Для мирного развития необходимы были глубокие реформы системы с целью придания ей большей гиб­кости, расширения экономической свободы и децентрализации при­нятия решений. Необходимость реформы осознавалась и учеными, и политиками.

Наиболее прозорливые из советских экономистов ясно виде­ли, что сверхцентрализация плановой экономики не только снижа­ет эффективность производства, но и не решает проблемы управ­ляемости, т.к. сам план, заменяющий решения независимых эконо­мических субъектов директивами из центра, оказывается чем-то в значительной степени случайным. В пик хрущевской оттепели в 1963 г. академик В.С.Немчинов ставил на одну доску "стихию рынка" и "стихию плана". В стране шел напряженный поиск совер­шенствования хозяйственного механизма, включения рыночных эле­ментов в излишне жесткую централистскую модель. Но на самом деле нужен был глубокий политический и идеологический поворот, по радикальности сопоставимый с поворотом к НЭПу в 1921 г. На это в условиях холодной войны у страны, у российской цивилиза­ции не хватило ни экономических, ни интеллектуальных сил. В конце 80-х - начале 90-х годов советская система была не ре­формирована, а разрушена. Прототипом для ряда социально-эконо­мических систем, которые можно отнести ко второй альтернатив­ной парадигме, можно считать экономику советского НЭПа, кото­рый был фактически первым экономическим чудом ХХ века.

В 1921 г. промышленное производство России составляло около 15% от довоенного. Довоенный уровень был восстановлен уже к 1927 г. В 1929 г. по сравнению с 1921 г. его рост соста­вил 11,4 раза. За этот же период объем промышленного произ­водства Франции увеличился в 2,4 раза, в Германии - в 3 раза.

Экономическое чудо НЭПа было достигнуто благодаря сочета­нию государственного руководства экономикой, направленного на скорейшее восстановление производства, с рыночной самостоя­тельностью большей части хозяйственных единиц. Государственное руководство осуществлялось через государственный сектор хо­зяйства, включавший все крупные промышленные предприятия, объ­единенные в тресты и синдикаты, сельскохозяйственные госхозы и денежно-кредитную систему. Второй сектор - частный и коопера­тивный - охватывал практически все сельское хозяйство, а также мелкие предприятия промышленности и торговли. Благодаря такой структуре собственности и контроля, государство было способно концентрировать в своих руках и перераспределять значительные средства, поддерживать необходимые соотношения между ценами на промышленные и сельскохозяйственные товары, позволяющие успеш­но развиваться сельскохозяйственным и промышленным предприяти­ям, обслуживающим потребительский рынок.

Поскольку государственный сектор включал только крупные, легко контролируемые предприятия, организованные к тому же в тресты и синдикаты, он мог управляться из центра как единая корпорация (в которой подразделения обладали большой самостоя­тельностью, больше похожей на методы управления современными корпорациями-гигантами, чем на большинство трестов и концернов 20-х годов). Благодаря такой структуре управления народным хозяйством, го­сударство могло достаточно строго контролировать все основные денежно-финансовые потоки.

Опыт сочетания рыночных механизмов с государственным ру­ководством экономикой по типу НЭПа в ХХ веке использовался большинством стран, преодолевавших тяжелый кризис (в США при Ф.Рузвельте), послевоенную разруху (Франция, Япония), достиг­ших высоких темпов экономического роста (Китай, Ю.Корея). Сис­тема управления народным хозяйством, близкая к НЭПу по принци­пам и структурам, была создана в КНР и позволила достичь фан­тастических темпов экономического роста: в 80-90-х годах - по 8-10% в год в течение двух десятилетий. По прогнозам Всемирно­го банка к 2020 году объем ВВП в Китае увеличится еще примерно в 8-10 раз, тогда как в США, Японии, Германии, Франции - при­мерно в 2 раза.

Сейчас большинству российских экономистов более или менее известны мероприятия "Нового курса" Ф.Рузвельта. К сожалению, мы совсем плохо знаем экономические системы, которые действо­вали в странах Европы и Азии в послевоенные десятилетия и поз­волили многим из них совершить свои экономические чудеса.

В послевоенные десятилетия во Франции, Японии, Ю.Корее государство разрабатывает среднесрочные планы и с помощью сог­лашений с промышленными группами, отраслевыми ("профессиональ­ными") ассоциациями предпринимателей и менеджеров, банками, профсоюзами добивается их выполнения. Смысл института госу­дарственного планирования - осуществление целенаправленной структурной перестройки экономики и обеспечение стабильности, точнее, предсказуемости экономического развития.

Во Франции до 1986 г. государство регулировало большую часть цен. Когда правительство заключало "программные конт­ракты" с отраслевыми ассоциациями в рамках разработки плана, оно разрешало в определенных пределах повышать цены, при усло­вии, что ассоциации обязуются придерживаться запланированных объемов инвестиций в развитие производства. Отраслевые ассоци­ации совместно с плановыми комиссиями, министерствами экономи­ки и финансов разрабатывали отраслевые программы и брали на себя обязательства по реорганизации, специализации и развитию производства в обмен на субсидии, налоговые льготы, льготные режимы амортизации и кредита и т.п. (Еще в 1972 г.  во Франции сумма трансфертов, связанных с такими  соглашениями, составила 31% от валового объема капиталовложений, или 6% от ВВП) [16, с. 4303-4305].

После войны во Франции именно государство долгое время выполняло роль основного посредника, мобилизующего свободные средства населения и предприятий и направляющего их на дол­госрочные цели. Использовалось как прямое перераспределение через госбюджет, так и перераспределение через контролируемые государством кредитные институты [17].

В декабре 1945 г. были национализированы четыре крупных депозитных банка. При этом их структура и состав руководящих работников не были изменены, чтобы не спровоцировать массового изъятия вкладов. Будучи юридически государственными, они действовали как автономные учреждения. Определяющую роль в фи­нансовой системе в этот период играла система государственных и полугосударственных банков и других финансовых учреждений во главе с Казначейством. Частный сектор здесь действовал как до­полнение к этой системе. В отличие от англосаксонских стран, где Государственная казна - это просто счет, управляемый Цент­ральным Банком, во Франции Государственное Казначейство не только выполняло функцию государственного кассира, но и реаль­ного финансового посредника. Оно также возглавляло сеть кор­респондентов, которые должны были депонировать свою ликвид­ность в Казначействе (система почтовых чеков, Депозит­но-консигнационная касса, сберегательные кассы, социальное страхование, органы местного самоуправления). Управление госу­дарственным финансированием инвестиций осуществлялось через специальный счет Казначейства - Фонд модернизации и развития. Через этот фонд перераспределялась большая часть американской помощи (по плану Маршала), кроме того, он подпитывался из бюд­жетных средств. В качестве определенного вида займа все банки должны были передать под векселя Центральному Банку 25% своих средств "на временное хранение". На протяжении ряда послевоен­ных лет через государственные фонды и специализированные ин­вестиционные институты - Национальный кредит, Земельный кре­дит, Национальная касса сельскохозяйственного кредита финанси­ровалось больше половины всех инвестиций. Надежность финанси­рования проектов разной срочности обеспечивалась благодаря принудительной специализации банков, на выполнении кратко-, средне или долгосрочных операций.

В США, где государственный сектор традиционно мал, в 60-70-е годы мощное регулирующее влияние оказывала Федеральная контрактная система. С ее помощью осуществлялись грандиозные целевые программы, такие как известная программа "Аполлон", поддержка малого бизнеса (устанавливались целевые ориентиры по проценту мелких фирм в производстве), поддержка депрессивных регионов. С помощью законодательства многочисленные ограниче­ния накладываются на трудовые отношения.

Феномен японской экономики более подробно будет рассмот­рен в п. 4.5.

Преимущества принципов и технологий управления по типу НЭПа выявляются также при сравнении развития стран СНГ и даже российских регионов в 1990-1998 гг.1) В России, несмотря на то, что она обладает важнейшим в современных условиях преиму­ществом - богатейшими запасами нефти и газа, спад промышленно­го производства превысил 50%. Примерно такой же спад характе­ризует большинство бывших республик СССР, за исключением Узбе­кистана (рост на 10%), Туркменистана и Белоруссии (спад менее 20%).

Статистика свидетельствует, что уровень рыночных преобра­зований в этих странах не ниже, чем в России. В Узбекистане выше доля населения, занятого в частном секторе, выше доля не­государственных предприятий в торговле и общественном питании. Х Всемирный конгресс Международной экономической ассоциации отметил узбекскую программу перехода к рынку как наиболее эф­фективную по сравнению с другими бывшими республиками СССР.

----------------

1) Данные о странах СНГ и регионах России, демонстрирую­щие преимущества экономики типа НЭПа, собраны И.А. Гундаровым:

см. [18].

Главное отличие реформ в Узбекистане, Туркменистане и Белоруссии:

- высокая роль государства в управлении экономикой, регу­лирование цен на ряд ключевых товаров, бюджетная поддержка ве­дущих отраслей, защита науки, культуры, образования, здравоох­ранения;

- приоритет интересов производства и благосостояния насе­ления над интересами кредитно-финансового сектора, защита оте­чественных товаропроизводителей;

- реформы сохраняют многое из прошлого опыта и технологий управления социалистического периода, в значительно большей мере соблюдается принцип постепенности, градуализма.

Похожую картину демонстрирует сравнение результатов ре­формирования в двух соседних и близких по всем объективным па­раметрам областях - Нижегородской и Ульяновской в 1992-1998 гг. Программа "Нижегородский пролог", разработанная под руко­водством Г.Явлинского, ставила целью создание "народного капи­тализма". В Ульяновской области использовалась политика, близ­кая по идеологии к НЭПу. В результате картина спада промышлен­ного производства в Нижегородской области практически повторя­ла картину по России в целом. В Ульяновской области он оказал­ся вдвое меньше (в 1996 г. спад достиг примерно 25% от 1990 г., но в 1997 г. было заметное повышение производства, и уро­вень первого полугодия 1998 г. составляет около 85% от 1990 г.). На протяжении всего периода в области была самая дешевая в России потребительская корзина. Хотя Ульяновская область по­лучила кредитов в несколько раз меньше, чем Нижегородская, вложений в социальную сферу она сделала в 2-3 раза больше. Все это сделало ее намного привлекательнее для проживания и мигра­ция сюда оказалась в 2 раза интенсивнее.

Кто может исправить межотраслевые диспропорции: рынок или государство? С усилением роли крупных корпораций возникает не­обходимость пересмотреть ряд теоретических конструкций и пос­тулатов, лежащих в основе как классической политэкономии, так и современной "экономикс". В частности, большая часть положе­ний классической и марксистской политэкономии основана на предположении об объективной определенности цен на продукцию и ресурсы. Этот постулат не вызывает никаких сомнений в услови­ях, когда господствуют рыночные отношения, близкие к ситуации совершенной конкуренции, т.е. когда монопольные преимущества у тех или иных фирм или промышленных групп представляют собой не правило, а исключения. В условиях, когда большинство рынков имеют монополистическую или олигополистическую структуру, ког­да разрывы в уровнях технического и экономического развития оказываются непреодолимыми барьерами не только между странами, но и часто между разными хозяйственными секторами в одной и той же стране, наконец, когда государство оказывает прямое и косвенное регулирующее воздействие на ценовые и финансовые пропорции, - в этих условиях теряют свою однозначность и тре­буют переосмысления такие фундаментальные понятия, как спра­ведливая оплата труда, рента, прибавочная стоимость, монополь­ная сверхприбыль и т.д. 1)

---------------------

1) О том, что "в предметах и явлениях экономического по­рядка" нет и не может быть ничего похожего на "естественные законы, действующие независимо от воли людей", писал еще Вл.Соловьев [19,с.411]. В доказательство он приводил примеры ра­дикального изменения экономического поведения в результате из­менения государственных законов, государственных решений. Те­перь то же самое можно сказать о решениях банковских и промыш­ленных групп и корпораций.

Как уже отмечалось, руководство экономическим развитием с целенаправленным формированием межотраслевых пропорций - важ­нейшая функция экономической системы "альтернативного типа". Ниже эта функция будет проиллюстрирована на хрестоматийном примере поддержки сельского хозяйства.

В п. 4.1. был рассмотрен один из факторов, порождающих межотраслевые диспаритеты цен в периферийных странах - возмож­ность (или невозможность) экспортировать продукцию по мировым ценам. В качестве другого важного фактора выступает степень концентрации производства в отрасли. как известно, монополизм связан со степенью концентрации, и те отрасли, где концент­рация не ведет к повышению эффективности и доминируют мелкие предприятия, как правило, оказываются низкорентабельными. Сельское хозяйство - классический пример такой конкурентно слабой отрасли.

Об этом свидетельствует и наш отечественный опыт либе­ральной реформы 1992 г. Замыкающая стадия агропромышленного производства (транспортировка сельскохозяйственной продукции, хранение, переработка) осуществляется крупными предприятия­ми-монополистами (в масштабах региона). Их приватизация и ли­берализация цен привели к тому, что в первые же два-три года розничные цены на молоко и мясо выросли в 4-5 раз больше, чем молокозаводы, мясокомбинаты и посредники платили селянам. Нап­ример, в июле-августе 1994 г. розничные цены на молоко подня­лись до 600-700 руб. за литр, а селяне получали по 100-120 руб. за литр. Говядина продавалась в рознице по 3-4 тыс. руб. за килограмм, а мясокомбинаты покупали мясо в живом виде по 600-700 руб. за кг. Непомерный рост стоимости транспортировки, хранения, переработки привел к тому, что появилось огромное число новостроек-миницехов, строительство которых колхозы не могли закончить. Те, что начали функционировать, стали источ­никами загрязнения среды. А существующие крупные предприятия оказались загруженными только на 30-50%.

Все страны сталкиваются с проблемой диспаритета цен в пе­риод индустриализации. Низкие цены в традиционном секторе (обычно это сельское хозяйство)  и  высокие  в  индустриальном

становятся тормозом в развитии как того, так и другого, обра­зуя порочный круг. Нехватка финансовых средств у традиционного сектора препятствует его модернизации, применению достижений научно-технического прогресса, консервирует отсталые техноло­гии. Но в то же время она приводит к сужению внутреннего рынка для продукции индустриальных секторов, которым часто приходит­ся развиваться в виде не связанных друг с другом "очагов мо­дерности", ориентированных почти исключительно на внешнеэконо­мические связи. Все страны, добившиеся успеха в создании ин­дустриальной рыночной экономики в послевоенные десятилетия, добились его благодаря мощному государственному регулированию (в частности, регулированию межотраслевых пропорций) или боль­шим вложениям иностранного капитала (а чаще того и другого вместе).

Дж.Гелбрейт [20], [21] считает, что способность предприя­тий обеспечивать достаточно высокий уровень цен на свою про­дукцию и устойчивое финансовое положение определяется, как правило, просто размером предприятия, вне зависимости от того, какую долю рынка он контролирует.1) В гораздо худшем положении оказываются отрасли, где средний размер предприятия мал и где наиболее эффективными оказываются предприятия минимального размера. Если государство не оказывает поддержки слабым секто­рам, то даже в богатых рыночных странах они десятилетиями мо­гут влачить довольно жалкое существование. В США к таким сла­бым секторам относятся обычно муниципальный транспорт да неко­торые виды услуг, где увеличение размера предприятия не прино­сит непосредственного экономического эффекта. В российской экономике, 60 лет находившейся под жестким прессом государс­твенных приоритетов развития оборонки и тяжелой индустрии, к слабым можно отнести сути все отрасли потребительского комп­лекса и социальной сферы (среди исключений из этого правила - монополисты-переработчики сельхозпродукции).

Классический пример конкурентно слабой отрасли - сельское хозяйство с массой разобщенных мелких производителей. Причем

------------------

1) Это косвенно подтверждается также динамикой и уровнями межотраслевых ценовых пропорций в России после либерализации цен и внешней торговли. В [22, таблица 5 на стр. 32] приведены данные, демонстрирующие четкую корреляцию между ростом уровня относительных цен и средним размером предприятия в отраслях.

 

необходимость ее  поддержки  государством  давно  признана  не

только на практике,  но даже учеными-экономистами (конечно, не

всеми).

В индустриализирующихся странах низкий уровень цен на сельскохозяйственную продукцию по сравнению с промышленной вы­полняет роль механизма перекачивания ресурсов из сельского хо­зяйства в развивающуюся промышленность. Стратегия интенсифика­ции сельского хозяйства требует поддержания ценового паритета между индустриальным и аграрным секторами.

Как в 30-е годы, так и в послевоенные десятилетия сель­ское хозяйство в СССР ( как и в других странах на ранних эта­пах индустриализации) служило практически неиссякаемым резер­вуаром сравнительно более дешевой рабочей силы и финансовым донором для развития промышленности. На этапе индустриализации самого сельского хозяйства все страны, проходившие эту стадию индустриального развития, сталкиваются с проблемами аграрного перенаселения и диспаритета цен на сельскохозяйственную и про­мышленную продукцию. причинами являются более быстрый рост производительности труда в сельском хозяйстве по сравнению с сокращением сельского населения, а также значительно более вы­сокая степень монополизации индустриального сектора. Соответс­твенно понижается относительный уровень доходов большинства сельского населения.

Это естественная реакция рынка, направленная на исправление диспропорций в объемах наличных  ресурсов  и  потребностях экономики. Однако  нерегулируемый  рынок сам создает механизмы торможения этого адаптационного процесса. В силу ценового дис­паритета сельское хозяйство попадает (иногда на долгие десяти­летия) в порочный круг: нехватка инвестиций для модернизации и насыщения ресурсами - низкая доходность - непривлекательность для инвесторов и нехватка ресурсов - консервация неэффектив­ности. Если речь идет о периоде, когда сельскохозяйственный сектор составляет большую часть всего производства и занятых, то это вызывает стагнацию потребительского спроса и сырьевые проблемы во всей экономике, а также социальную напряженность.

Советская экономика столкнулась с аналогичной проблемой в период НЭПа, когда "ножницы цен" (высокие цены на промышленную продукцию и низкие - на сельскохозяйственную) привели к "кри­зису сбыта" промышленных товаров. В 1922 г. впервые была осоз­нана необходимость регулирования соотношений цен. Начиная с 1923 г. прямое нормирование цен и торговых накидок в обобщест­вленном секторе (государственные и кооперативные производс­твенные и торговые предприятия) и регулирование с помощью то­варных интервенций в отдельные районы было направлено на реше­ние этой проблемы.

Отношение уровней цен на промышленные и на сельскохозяйс­твенные товары в России и до 1913 г. было устойчиво выше (в 2-2,5 раза), чем в странах Западной Европы и США. Однако к осени 1923 года в России оно повысилось еще в 3 раза в основ­ном за счет роста промышленных цен. В результате целенаправ­ленной ценовой политики уже к февралю 1924 г. индексы промыш­ленных и сельскохозяйственных оптовых цен резко сблизились (за счет быстрого роста вторых и небольшого снижения первых). От­ношение индексов оптовых цен снизилось до 1,3. Порочный круг был разорван. Индексы розничных цен на эти группы продуктов сближались медленнее и их отношение достигло величины 1,2 только к 1924/25 году [23:92-94]. В 1927/28 году лезвия "нож­ниц" наконец сомкнулись за счет роста розничных цен сельскохо­зяйственной продукции в частной торговле и стабильного уровня промышленных цен в течение восстановительного периода (1923-1928 гг.)

В СССР в 60-е и особенно в 70-80-е годы сельское хозяйс­тво получало от государства большие финансовые субсидии и ль­готы. Вплоть до 1990 г. продолжалось его насыщение техникой и иными материальными ресурсами, шел рост урожайности, надоев молока на одну корову и других показателей эффективности. В 80-е годы уровень реальных доходов колхозников (с учетом доходов от личного подсобного хозяйства) сравнялся с доходами рабочих и служащих. К началу 90-х годов объемы произ­водства и потребления многих видов сельскохозяйственной продукции на душу населения в СССР были близки к европейским и американским или превосходили их.

В США в 1933 г. , когда в разгар "великой депрессии" пре­зидентом стал Франклин Рузвельт, одним из первых законов, ко­торые он провел через Конгресс, был "Закон о регулировании сельского хозяйства". В нем устанавливалась обязанность госу­дарства поддерживать сельскохозяйственные цены на уровне пари­тета с промышленными. После войны государственная поддержка сельскохозяйственных цен была узаконена в странах Западной Ев­ропы и в Японии.

Как руководители советской экономики в период НЭПа, так и администрация Ф.Рузвельта в 1993 г. рассматривали паритет цен далеко не только как способ поддержать крестьян (или фермеров) в трудный период кризиса, а как важнейший фактор оживления и восстановления всей экономики.

Интересен опыт государственного регулирования межотрасле­вых ценовых пропорций, полученный в ходе китайской экономичес­кой реформы. На этот опыт обращает внимание консультант лейбо­ристской фракции английского парламента Джон Росс [24], кото­рый был в 1992-1995 гг. советником при парламенте России. Он рассматривает экономические реформы в посткоммунистическом ми­ре через призму "двойственной (двухсекторной) экономики" и от­мечает, что динамика ценовых пропорций в КНР в течение десятилетия 1978-88 гг.  была обратной к той, которую мы наблюдаем в настоящее  время  в  России.  А именно:  рост цен на продукцию сельского хозяйства и потребительские товары,  производимые  в основном   немонополизированным,  негосударственным  сектором, сильно опережал рост цен на продукцию базовых отраслей, отно­сящихся к государственному, монополизированному сектору. Дос­тигалось это государственным контролем над ценами во втором секторе. В результате происходила перекачка финансовых ресур­сов в потребительский сектор, что обусловило его бурное разви­тие, обеспечило наполнение рынка и расширение платежеспособно­го спроса. В то же время, хотя цены монополизированного секто­ра сдерживались, его производство также быстро росло под ком­бинированным воздействием растущего спроса и дешевых государс­твенных кредитов. В данном случае сдерживание цен служило сти­мулом для увеличения выпуска ( в целях обеспечения объема при­были при заданной цене), а дешевый кредит позволял расширить выпуск.

Таким образом, в отношении сельского хозяйства давно признано, что рыночный механизм не способен решить проблемы его модернизации, что для индустриальных стран нормой является механизм всесторонней государственной поддержки и огромные суммы бюджетного финансирования. Естественно, поддержка нес­колько меньше для стран, находящихся в особо благоприятных почвенно-климатических условиях. К сожалению, российская эко­номическая наука к началу реформы 1992 г. оказалась не гото­вой. Этим воспользовались либеральные разрушители советской "неэффективной" экономики, которые (кто по невежеству, а кто сознательно) утверждали, что колхозное сельское хозяйство - "черная дыра", поглощающая огромные суммы бюджет­ных дотаций. Только через несколько лет после реформы, подор­вавшей ресурсный потенциал агропромышленного комплекса, стали появляться газетные статьи и отрывочные сведения о механизмах поддержки и объемах финансирования сельского хозяйства в ведущих капиталистических странах 1).

-----------------

1) Подробно рассматривается вопрос о сопоставлении госу­дарственной поддержки в странах Запада и в СССР в книге С.Г.Кара-Мурзы [25, ч.2, гл. 9]. Там же приведены чисто идеоло­гизированные высказывания наших академиков-экономистов А.Г.Аганбегяна, Т.И.Заславской,  доктора  экономических   наук О.Лациса времен перестройки, направленные на дискредитацию колхозов и содержащие даже прямую фальсификацию реального по­ложения относительно эффективности советского сельского хо­зяйства. Надо сказать, что С.Г.Кара-Мурза был одним из первых, кто выступил (в 1993 г.) с опровержением всей массированной лжи про колхозно-совхозное сельское хозяйство[26].

 

 При этом, когда обсужда­лись вопросы бюджетной поддержки сельского хозяйства, у нас, как правило, даже не ставится вопрос о том, что главный эле­мент поддержки - не денежные дотации и тем более не кредиты, (которые убыточная отрасль не  сможет вернуть),  а  исправление  ценовых диспаритетов. О  каких  инвестициях может идти речь в отрасль, которая сводит концы с концами только  за  счет  “иждивенческих” дотаций из бюджета?

В индустриально развитых странах накоплен большой опыт по использованию механизмов поддержания необходимого уровня сель­скохозяйственных цен. Основными элементами таких механизмов являются минимальная (или интервенционная) цена, по которой государство обязуется скупить излишки у производителей сель­скохозяйственной продукции по их желанию, и максимальная (или целевая) цена - уровень, на котором удерживается цена конкури­рующей импортной продукции с помощью соответствующих импортных пошлин. Экспортерам, продающим продукцию по мировым ценам, бо­лее низким, чем внутренние, выплачиваются компенсации (рести­туции). Цены мирового рынка формируются по лучшим природным и экономико-социальным условиям. Поэтому в странах Европы, Кана­де, Японии, а на многие виды продукции и в США, цены внутрен­него рынка поддерживаются на уровне, превосходящем мировые, нередко в несколько раз. Например, в конце 80-х годов мировые цены на пшеницу твердых сортов колебались в пределах 110-120 долларов за тону. В то же время целевые цены в Западной Герма­нии, Бельгии и ряде других стран ЕЭС поддерживались на уровне, превышающем 300 долларов за тонну. Относительно государствен­ной поддержки говорят следующие данные о ее совокупной доле в доходах фермеров: в конце 80-х годов в США - 25%, в ЕЭС - 50%.

Необходимость вмешательства государства в ценовой меха­низм при возникновении межотраслевых диспропорций в ценах мож­но, несколько утрируя, объяснить следующим образом. Рынок - это механизм поддержания равновесия и повышения эффективности, воздействующий на отдельные предприятия. Это механизм конку­ренции. Следовательно, он действует в пределах одной отрасли, как совокупности предприятий, удовлетворяющих одинаковую об­щественную потребность. Тут он действует как "санитар леса" - волк: он уничтожает слабых. Если общественная потребность сни­зится, то ухудшается финансовое положение всей отрасли в це­лом. Тогда большая доля предприятий должна быть закрыта или снизить производство. Однако финансовое положение отрасли мо­жет быть тяжелым и по другим причинам (разная степень монопо­лизации, разные стартовые условия в отраслях). Рынок и в этом случае уничтожает слабые предприятия, хотя в их "слабости" ви­новато не качество их работы, не их руководство, а макро-усло­вия, макро-диспропорции. А общественная потребность в их про­дукции при этом остается высокой.


4.4. Конкуренция или сотрудничество? *)

На создание общей концептуальной картины альтернативного направления, и даже, такой концепции, в которой очерченные два направления были бы "частными случаями", претендует сейчас (и не без успеха) институциональная экономика. К этому направле­нию относится и множество работ, которые можно объединить проблемой под общим названием "структурирование рынка".

Монополия и конкуренция. Структурирование рынка. Либе­ральное крыло экономической науки долгое время рассматривало такие факты только как досадные нарушения картины совершенной конкуренции и оценивала действия фирм по установлению контроля над рынком с точки зрения экономической эффективности народно­го хозяйства в целом только негативно. С ним смыкалась и марк­систская традиция, видевшая в монополизации экономики (часто сопровождавшейся сращиванием монополистических групп с госу­дарственным аппаратом) признак загнивания капитализма.

В последние десятилетия появляется все больше работ, заставляющих пересмотреть отношение к проблеме конкуренции и монополизации. Стремление к монополизации рынка всегда объ­ясняли возможностью устанавливать повышенную цену на свою про­дукцию (или пониженную - на продукцию поставщиков). На это основании монополизация всегда рассматривалась (и вполне оп­равданно) как негативное явление, препятствующее давлению кон­куренции, стимулирующему снижение затрат. Между тем, наиболее важной причиной стремления к контролю над рынками, усиливающу­юся с усложнением и удорожанием производства чаще всего было требование укрепить дисциплину и надежность отношений со свои­ми рыночными партнерами, устранить непредсказуемость конъюнк­туры.

Предприятия со сложным производством были поставлены пе­ред необходимостью формировать, реорганизовывать свою "среду взаимодействия" [28], [29, с. 281-293], [30], [31, с. 82,90,92]. Круп­ные фирмы и корпорации оказались способными решать эту задачу (нередко с помощью государства, используя лоббирование в поли­тических структурах).

Один из главных постулатов всех нормативных моделей ры-

--------------

*) Данный раздел разрабатывался совместно с Г.Г.Пироговым (см. также [27]).

 

ночной экономики: цель всех субъектов рынка - максимум прибы­ли. Этот постулат перестает действовать для крупных фирм ин­дустриального сектора. Ряд известных экономистов (один из пер­вых - Дж.Гэлбрейт [20], [21] констатировали, что их поведение значительно изменилось и определяется, как правило стремлением максимизировать объем производства при некотором нормальном

уровне прибыли. Другая формулировка той же цели - сохранение и возможное увеличение своей доли от всех рыночных продаж. Кри­терий максимизации доли рынка вполне согласуется с приоритет­ной задачей упорядочить рыночную стихию и расширить контроль над "средой взаимодействия". В настоящее время в большинстве отраслей тяжелой промышленности образовалась если не монопо­листическая, то олигополистическая структура, т.е. рынок конт­ролирует не одна крупная фирма или корпорация, но небольшое их число, (скажем, 3 или 5).

Дж. Гэлбрейт, анализируя работу современной крупной кор­порации, пришел к выводу, что она во все большей мере управля­ется групповыми решениями "коллективного мозга" наемных управ­ляющих, круг которых охватывает тех, "кто обладает специальны­ми знаниями, способностями или опытом группового принятия ре­шений". Организацию, составляемую этими специалистами, он наз­вал "техноструктурой", и считал, что цели и критерии техност­руктуры существенно отличаются от целей и критериев единолич­ного мелкого или среднего независимого предпринимателя, кото­рый фигурировал в главной роли героя теорий рынка [20, с. 112-113].

На первый план для техноструктуры выступает задача сохра­нения корпорации и поддержания стабильности в ее взаимоотноше­ниях с окружающей экономической средой. Основным инструментом достижения этих целей становится долгосрочный контракт: созда­ется " ... возможность для существования гигантской сети конт­рактов". Систему корпораций с их техноструктурами, охваченную контрактной сетью, Дж.Гэлбрейт назвал "планирующей системой" в отличие от "рыночной системы" мелких и средних предприятий, функционирующих по неоклассическим законам.

Он считает, что если в рыночной системе взаимоотношения участников строятся по схеме "игры с нулевой суммой", где каж­дый стремится получить максимум прибыли и выигрыш одного равен потере другого, то в планирующей (или контрактной) системе имеет место игра с положительной суммой, т.е. само заключение контракта и связанный с ним рост объемов производства дают до­полнительный выигрыш всем его участникам, и это обеспечивает устойчивость отношений в долгосрочных контрактных сетях [21,с.170-171].

Как же совмещается необходимость контроля за рынком, ве­дущая к укрупнению компаний, согласованию их действий (гласно­му или негласному) с необходимостью устранения негативных пос­ледствий монополизации?

Имеется два способа предотвращения негативных эффектов монополизма. Первый - дробление крупных компаний, запреты на их объединение, картели и т.п., добиваясь таким путем расшире­ния конкуренции (путь американских антитрестовских законов). Второй, - используя общность интересов крупных компаний и го­сударства (если она есть!), договариваться о приемлемых для общества правилах хозяйственной деятельности компаний (и об их правах, о государственных гарантиях и т.п.), в определенных случаях о ценах, нормах рентабельности, распределении доходов (а со стороны государства - о величине рентных налогов, внеш­неторговых пошлинах, льготах). Первый способ характерен для конкурентной, либеральной парадигмы, второй - для государс­твеннической концепции, а особенно - не для идеологии или за­конодательства, а для практики таких стран, как Япония, Китай,

Ю.Корея.

В то время как в странах соцлагеря искали способы распре­делить функции принятия решений по разным этажам и структурам системы административного управления и сделать взаимосвязи в ней менее жесткими, в рыночных странах продолжалось опробова­ние различных форм структурирования моря атомизированных предприятий, которые позволили бы сократить излишнее число степеней свободы и центров принятия решений. Само противо­поставление анархического либерализма и планового централизма обязано своим появлением относительно примитивной двухуровневой схеме, лежащей в основе большей части теоретических кон­цепций, которые появились в ХIХ веке и оказывали наибольшее воздействие на умы в начале ХХ века: вождь (или партия) и массы, государство (центр управления) и масса предприятий (од­нородных и атомизированных).

В СССР такая двухуровневая схема была создана на рубеже 20-х и 30-х годов и просуществовала до 90-х. Несмотря на дли­тельную кампанию, начиная с Постановления Совета Министров СССР 1974 г. по созданию промышленных объединений, к началу перестройки среднее число предприятий в объединении было мень­ше 2. Иными словами, в среднем к головному предприятию (обычно достаточно эффективно работающему) удалось "прицепить" в сред­нем еще одно предприятие (как правило, слабое). Роль " круп­ных корпораций" выполняли по-прежнему главки и министерства.

Таким образом, в России к началу реформы практически не было межотраслевых производственных объединений, отсутствовал опыт согласования взаимных интересов в условиях свободных цен и самофинансирования. Функции межотраслевой координации выпол­нялись аппаратом министерств, главков, госплана. Разрушение этого аппарата и либерализация цен привели к гигантским диспа­ритетам в ценах и финансовом положении предприятий и целых от­раслей, инфляции, росту неплатежей.

Когда в 1992 г. эти структуры были ликвидированы, а цены освобождены, крупные предприятия индустриального сектора, бу­дучи олигополистами или даже монополистами по многим видам продукции, лишившись координирующего центра в лице госу­дарства, за редким исключением не сумели обеспечить межот­раслевое согласование цен, сохранить связи с партнерами, до­биться изменения экономической политики государства. Те из них, которые не были экспортерами и не испытывали конкуренции со стороны импорта, действовали как классические монополисты: повышали цены и снижали производство.

Несомненно, капитализм индустриально развитых стран силь­но изменился вследствие усиления роли государства как гаранта социальных прав и свобод граждан (в частности, под влиянием социал-демократической идеологии и примера Советского Союза). Однако главным фактором повышения экономической эффективности системы капиталистического производства, преодоления его нестабильности и непредсказуемости надо признать не роль госу­дарства, а именно разнообразные формы устойчивых структурных образований. В основном, на счет именно этого фактора следует отнести тот факт, что развитым странам Запада и Японии удалось ввести в безопасные рамки цикличность, периодически потрясав­шую мировое хозяйство до второй мировой войны, практически без потерь пройти через тяжелый период энергетического кризиса се­редины 70- начала 80-х годов. Эффективность действий госу­дарства в преодолении цикличности убедительно оспаривается Милтоном Фридманом и другими видными экономистами.

Как и в медицине, крайние формы, связанные с гипертрофи­рованным развитием одного свойства, оказываются патологическими. Однако в пределах нормы имеется широкое разнообразие ти­пов. В хозяйственной практике давно применяются следующие способы борьбы с неопределенностью, непредсказуемостью (как сказали бы кибернетики, "устранения излишней энтропии"):

- договоры о ценах и квотах на производство между произ­водителями конкурирующей продукции - картели (обычно между олигополистами);

- объединение компаний (путем поглощений, слияний или взаимного владения акциями) для подчинения технологически свя­занных предприятий единой иерархии административного управле­ния или другим механизмам согласованного поведения.

Когда увеличение масштабов фирмы при иерархической систе­ме административного управления ведет к снижению эффективнос­ти, обычно применяются различные методы децентрализованного управления с большей или меньшей хозрасчетной самостоятель­ностью филиалов (которые ориентируются на устанавливаемые центральным управлением компании внутренние "трансфертные" це­ны).

Как правило, укрупнение корпораций расширяет их возмож­ности контролировать рынки. Но утверждать, что оно обязательно ведет к сужению конкуренции и потому вредно для экономики в целом было бы неправильно. Дело в том, что возрастание финансовой мощи фирмы и ее политического  и  общественного  веса расширяет ее возможности преодолевать межотраслевые барьеры. В результате крупная фирма или ассоциация может, по крайней мере потенциально,   составить  конкуренцию  для  монополистической группы в любой отрасли.  Она может также помочь  отечественным предприятиям преодолеть барьеры для выхода на зарубежные рын­ки.

Одним из главных аргументов за приватизацию и ликвидацию структур хозяйственного управления в СССР и в России была "ужасная" централизация и монополизация советской экономики, слишком крупные размеры предприятий. Ради демонополизации лю­бому предприятию, входящему в объединение, любому юридическому лицу было разрешено приватизироваться самостоятельно, отдельно от всего объединения. Как известно, в большинстве случаев это приводило к тяжелым негативным последствиям. Сейчас аргумент о необходимости обеспечить конкуренцию используют, чтобы разва­лить естественные монополии. Но этот аргумент теряет силу, как только мы "вспоминаем", что хотим интегрироваться в мировую экономику и конкурировать на мировом рынке.

Используя официальную оценку паритета покупательной спо­собности доллара по валовым капиталовложениям в 1990 г.: 1 доллар = 0,5 руб., получим оценку основных фондов всей промыш­ленности Советского Союза в 1990 г. -1800 млрд. долларов, для РСФСР - 1100. Исходя из этого, для промышленности нынешней России (с учетом двукратного падения производства и разрушения производственных мощностей) основные фонды можно грубо оценить в 800 млрд. долл. Это вполне согласуется с результатом перео­ценки основных фондов на 1.01.96: остаточная стоимость - 2426 трлн.руб., полная стоимость - 4378 трлн.руб. Паритет покупа­тельной способности доллара по капитальным вложениям в 1996 г. равен примерно 4-4,2 тыс.руб. Для оценки промышленного капита­ла в долларах получаем вилку: 600-1000 млрд. В 1996 г. круп­нейшие транснациональные компании имеют капитал по 100-150 млрд.долл: "Дженерал электрик" - 150, "Тойота" - 98, "Кока-Ко­ла" - 127. Допустим, что сейчас теми или иными методами и ме­ханизмами удалось бы скоординировать, заставить работать как единую корпорацию все крупные и пока еще работоспособные про­мышленные предприятия России. Считается, что такую гигантскую систему, как японская экономика, контролируют 6 объединений. Для России это было бы наверное даже слишком много.

Согласно теоретической схеме свободного рынка, каждый экономический субъект выбирает и меняет своих контрагентов, руководствуясь только сопоставлением цен и затрат. Значитель­ное отличие от этого реальной картины выявляется, если он учи­тывает нежелательность разорения своих партнеров по всей про­изводственной цепочке.

Теоретики ресурсной взаимозависимости экономических парт­неров утверждают [32], что в условиях современной сложности техники и экономики, разветвленности и многообразия технологи­ческих цепочек, роста влияния политических структур и профсою­зов создаются сети, элементы которых, осознавая зависимость друг от друга, предпочитают действовать на основе совместно выработанной стратегии. Речь идет не об иерархических, а о го­ризонтальных структурах, чаще, не формализованных, но устойчи­вых и обнаруживающих "холоническое поведение" (от греческого holos - целое), обеспечивающее синергический эффект.

Японский экономист К.Имаи [33,с.147-148] пишет, что много­полюсная сетевая структура в последнее время все чаще заменяет иерархическую структуру финансово-промышленной группы. Вместо единого центра управления действует коллективный координирую­щий орган крупнейших участников. При этом иерархические струк­туры, возглавляемые каждым из "полюсов" группы, сохраняются.

Процесс возникновения и роста корпораций и гроздьевых структур, формальных и неформальных устойчивых контрактных связей между ними называют структурированием рынка. Это назва­ние условно, поскольку конкуренция, собственно рыночные - це­новые и финансовые - механизмы и факторы далеко не всегда яв­ляются основными в этом процессе. Часто более важна система социально-экономических и организационных отношений, а ценооб­разование и финансы играют подчиненную, инструментальную роль.

Формальное сравнение размеров предприятий в России и в западных странах приводит к выводу, что главный недостаток структуры нашей экономики - нехватка  мелких  предприятий.  Но этот вывод  не  учитывает исключительно высоких трансакционных издержек, связанных со  слабостью  государства,  ненадежностью формальных и  неформальных  институтов  (в частности,  высокой преступностью) и другими социальными организационными фактора­ми. В этих условиях главным "дефицитом" оказывается нехватка крупных корпоративных структур (в наших условиях наиболее распространенной формой стали ФПГ - финансово-промышленные группы), способных обеспечить стабильность и выполнение основ­ных форм и правил экономического поведения.

Крупные корпорации и государство. Что определяющая роль в руководстве современной экономикой принадлежит транснациональ­ным финансово-промышленным группам, - теперь можно считать состоявшимся фактом.

Государства в настоящее время - лишь один из видов орга­низаций, действующих в социально-экономической сфере. Но это единственная из организаций, которая призвана отражать интере­сы населения, интересы развития общества как целого, гаранти­ровать законность и правопорядок, в частности, с помощью ле­гального насилия. Единственная из организаций, которая может (и должна) быть достаточно сильной, чтобы противостоять финан­совым и экономическим гигантам.

В развитых странах с традиционной рыночной системой за государством обычно признается обязанность создания и поддер­жания социальной и производственной инфраструктуры, где по тем или иным причинам не действует механизм рынка, защиты бедней­ших слоев населения, поддержания макроэкономической (денеж­но-финансовой) стабильности, обеспечения конкурентных условий на рынках. Поскольку основной массив тех теорий и постулатов, которые составляют мировую экономическую науку, которые вошли в учебники, отражает опыт наиболее богатых и экономически эф­фективных стран в те периоды, когда трудности первоначального накопления, индустриализации, послевоенной разрухи давно прео­долены, то роль государства на более ранних этапах развития в этих странах, роль его в странах третьего мира, выбивающихся в экономические лидеры, наконец, в странах не с европейской, а
скажем, азиатской, латиноамериканской культурой и исторически­ми традициями отодвигается на периферию науки и в дополнитель­ные главы учебников .

Между тем, роль монополистического поведения крупных фирм и соответственно роль государства далеко не сводятся к досад­ным отклонениям от оптимизирующего воздействия рынка в виде дополнительного дохода отдельных предприятий-монополистов. Речь идет о таких изменениях в межотраслевых пропорциях цен и уровней развития производства, которые могут привести либо к удивляющим мир темпам экономического роста, либо к разрушению созданного за десятилетия экономического потенциала.

Те страны, которые выходили из тяжелых кризисов или суме­ли добиться успехов в модернизации своей экономики, добились этого за счет мощного регулирующего и организующего воздейс­твия государства. Как уже отмечалось, идеология либерализации внешней торговли и внутренней экономики стала осуществляться в европейских странах и в Японии только с конца 60-х - начала 70-х годов. До этого регулирующая роль государства и во Фран­ции, и в Японии была очень сильной. Идеология, утверждающая не­обходимость устранения государства от регулирования экономики, от защиты и поддержки внутренних производителей стала выгодна развитым странам, когда для них наиболее важным стали проблемы завоевания внешних рынков для их товаров и капиталов.

Еще в 70-х годах отношение к ТНК не только политиков, но и ученых-экономистов, историков - было резко полярным. Одни подчеркивали их огромные заслуги в развитии производства и на­учно-техническом прогрессе. Другие фиксировали внимание на фактах разрушительных, в основном социальных, последствий их деятельности во многих развивающихся странах. Первые приводят примеры, когда ТНК выступали как "акселераты развития", пре­доставляя принимающим странам капиталы, технологию, опыт орга­низации и управления производством "в пакете". Такими примера­ми служат Тайвань, Южная Корея и другие восточно-азиатские "тигры". Вторые говорят о резком обострении социальных проб­лем, ограничении экономической и политической самостоятельнос­ти "принимающих" государств по мере внедрения ТНК в экономику страны.

Огромную власть (и не только хозяйственную) имеют крупные корпорации и в развитых странах. Общеизвестно, что высшие уп­равляющие крупных промышленных компаний и финансовых объедине­ний наряду с крупными собственниками входят в состав властвую­щей элиты (в Японии обычно выделяют 6 конкретных наиболее вли­ятельных финансово-промышленных объединений: "Мицубиси", "Ми­цуи", "Сумитомо", "Фуе", "Дайити Кангин" и "Санва"). Они оказы­вают влияние не только на политику, но и на все другие стороны жизни общества. Однако в больших развитых странах им обычно противостоит достаточно сильное национальное государство как представитель интересов общества в целом, способное уравно­весить возможные деструктивные результаты воздействия их част­ных интересов.

На рубеже ХIХ и ХХ веков эти противоречия породили идео­логию и практику антимонопольного законодательства, запретов на слияние корпораций, борьбы с картельными соглашениями. Ан­тимонопольная идеология стала важной составной частью социа­листических теорий, провозглашающих необходимость отмены част­ной собственности.

Только в последние десятилетия в экономической литературе стал преобладать более обоснованный взгляд на крупные корпора­ции, в том числе и транснациональные, как на неотъемлемый объ­ективно неизбежный элемент институциональной структуры эконо­мики и международных экономических отношений. Без крупных кор­пораций, которые составляют каркас современной рыночной эконо­мики (добавим, что и нерыночной тоже - в СССР и других странах соцлагеря), страна просто не может надеяться войти не только в число лидирующих, но (в условиях жесткой мировой конкуренции) наверное даже обеспечить достаточное благосостояние своего населения. Так что общая односторонне негативная оценка роли крупных корпораций бесплодна и не реалистична.

В отличие от Европы и США, Япония, по-видимому, представ­ляет собой пример страны, где в наименьшей степени проявилась конфронтация крупных корпораций и финансово-промышленных объединений с государством.

В послевоенные годы экономическое законодательство для Японии разрабатывалось под непосредственным контролем оккупа­ционных властей, генерала Макартура и американских советников. Основные черты законодательной системы были практически скопи­рованы с американской, включая весь корпус антимонопольных за­конов. Специальной задачей американских советников был роспуск крупных промышленных корпораций - дзайбацу, - которые перед войной составили основу японского военно-промышленного комп­лекса, и исключение возможности их восстановления. Были приня­ты законы,

- запрещающие образование холдингов, т.е. чисто финансо­вых компаний, владеющих акциями других фирм;

- запрещение компаниям производственной сферы владеть ак­циями других фирм, "когда реально имеет место ограничение кон­куренции";

- ограничение на слияние компаний (поглощение одной ком­панией - другой);

- ограничение для финансовых учреждений (институциональ­ных инвесторов) владеть более, чем 5% акций фирмы-партнера (с 1953 по 1977 гг. - 10%);

- ограничения на совмещение должностей высшими управляю­щими [34,с.240-247].

Уже через короткое время, несмотря на эти ограничения, в Японии была вновь создана система мощных финансово-промышлен­ных групп, сыгравших первостепенную роль в организации после­военного восстановления экономики и японского экономического чуда. Все ограничения антимонопольного законодательства легко обходились, поскольку были разработаны на основе американской хозяйственной практики и не учитывали отличие японских тради­ций и стереотипов поведения, а также потому, что японское пра­вительство и законодатели не видели необходимости (и по-видимому, оправданно!) препятствовать происходящим процессам струк­турирования рынка.

По свидетельству японских экономистов, только в 70-80-е годы важной компонентой государственной отраслевой политики стали ограничение вмешательства государственных органов в рыночное поведение корпораций и возрастание роли антитрестовских законов. В 50-60-е годы содержанием этой политики были после­довательный протекционизм, стимулирование монополистической концентрации с целью повышения производительности труда и на­циональной конкурентоспособности. Во второй половине 60-х го­дов были санкционированы слияния крупных корпораций в метал­лургической промышленности, тяжелом машиностроении и других ключевых отраслях. Вопросы обеспечения "справедливой" конку­ренции в правительственных заявлениях присутствовали лишь фор­мально. Заключения Комитета по справедливым сделкам о наличии фактов ограничения конкуренции, "жесткости" цен или "ли­дерства" в ценах, как правило, игнорировались, или принимаемые меры не доводились до практического результата [35,с.97-107].

Запрет холдингов не распространялся на компании, совмеща­ющие функции холдингов с деятельностью в сфере производства. И большая часть чистых холдингов, ликвидированных в результате роспуска дзайбацу, остаются холдингами, только занимающимися еще и производством.

Ограничения по картельным соглашениям не были актуальны для крупных фирм в период бурного экономического роста. Для периодов же спада производства в законодательстве специально оговаривается разрешение создавать картели. Кроме того, боль­шая группа отраслей имеет постоянно действующее право на зак­лючение картельных соглашений по ценам, объемам выпуска, тех­нологиям, номенклатуре продукции. Разрешены экспортные и им­портные картели. Масштабы легальной картельной практики были весьма важны в годы интенсивной структурной перестройки японской промышленности. Наибольшее число картелей - 1079 - было зарегистрировано в 1985 г.

Статья закона о запрете на владение акциями (когда это ограничивает конкуренцию) фактически просто бездействовала. После очередного смягчения формулировки в законе условий от­носительно ограничения конкуренции в 1953 г. данная статья применялась всего два раза.

Статья о запрете слияний практически не влияла на крупные объединения, поскольку обычных для США или Англии поглощений путем перекупки контрольного пакета акций почти не бывает. Та­кие задачи, как расширение доли продаж на рынке или проникно­вение в новую для себя отрасль фирмы решают в большинстве слу­чаев путем не слияния, а создания групп. Большая часть слияний осуществляется в рамках одного крупного объединения.

Смысл ограничений на владение акциями для финансовых ор­ганизаций, или институциональных инвесторов (пенсионные фонды, страховые и инвестиционные компании, трастовые отделения бан­ков) - в том, чтобы предотвратить их контроль над фирмами, чьи акции они приобретают, поскольку они приобретаются за счет собственности других лиц. Опять-таки в Японии такое ограниче­ние не может существенно повлиять на финансово-промышленные группы типа сюданов, в состав которых входят финансовые компа­нии, поскольку для взаимного контроля достаточно перекрестного владения небольшими пакетами акций (скажем, каждая из 20 ком­паний владеет 5%-ным пакетом акций каждой из компаний-партне­ров).

В теории сфера монополий, разрешенных и регулируемых государством, ограничивается понятием "естественных монопо­лий". Но в разных странах это понятие включает разный набор отраслей. В Японии к ним были отнесены электроэнергетика, га­зовое хозяйство, водоснабжение, железнодорожный, воздушный и муниципальный транспорт, грузовой автотранспорт, такси, связь, радиовещание и телевидение, коммерческое складское хозяйство.

Приведенное описание показывает, что антимонопольное за­конодательство в Японии не препятствует росту крупных объеди­нений и интеграционным процессам в их системе. Тем не менее, японские экономисты единодушно отмечают наличие острой конку­ренции между крупными финансово-промышленными объединениями и ее важную роль в стимулировании экономического роста и науч­но-технического прогресса.


4.5. Периферийный капитализм и пробужденная Азия.

Есть ли вариантность у исторического прогресса? В резуль­тате радикальных реформ Россия, которая в советский период имела одну из самых "огосударствленных" экономических систем, превратилась в одну из наиболее либеральных. Как будто все возможности выбора ограничивались этими двумя полярными край­ностями.

Серьезный недостаток российской экономической науки, ос­тавшийся еще с советских времен, состоит в разобщенности между специалистами по российской экономике и по мировой экономике. Только уже разразившийся тяжелый кризис после реформ 1992 года заставил многих из российских экономистов осознать недостаточ­ность наших знаний относительно разнообразия экономических и политических укладов (и более широко - институциональных сис­тем) в разных странах. В лучшем случае мы знали ситуацию в ли­дирующих странах Европы и Америки, и то "стилизованную" для иллюстрации тех или иных западных теорий. Между тем Россия в результате реформ быстро приобретает все основные черты стран периферийной экономики.

После длительного периода непрерывного экономического роста мы привыкли смотреть только вверх, на те страны, где бо­гаче и комфортнее, забыв, что можно и упасть. На ум приходит случай с Бернардом Шоу. Однажды Бернард Шоу получил письмо от почитательницы его таланта - известной красавицы. Она писала, что хочет родить ребенка от Б.Шоу: "Он будет таким же умным, как Вы, и таким же красивым, как я". На что Б.Шоу ей ответил: "Но Вы не подумали, что он может оказаться таким красивым, как я, и таким умным, как Вы!"

Опыт послевоенных десятилетий свидетельствует, что "спи­сывание" чужой экономической системы, как домашнего задания у соседа-отличника редко ведет к успеху. Высокие темпы экономи­ческого развития, как правило, становятся результатом своеоб­разного сочетания рыночных механизмов и методов государствен­ного руководства и поддержки экономики, формальных (юридичес­ких) норм и правил поведения с неформальными, традиционными институтами и ценностями,  определяющими стереотипы  поведения как большинства  экономически активных членов общества,  так и хозяйственной элиты.  Для развивающихся  стран  первостепенное значение имеют также взаимоотношения с мировыми экономическими центрами.

Разобраться в огромном разнообразии образцов экономичес­кого устройства можно, очевидно, только опираясь на ту или иную теорию. Сейчас наиболее влиятельной, господствующей в экономической науке является теория, признающая необходимым условием высокой эффективности экономической системы осущест­вление в ней основных рыночных либеральных принципов и инсти­тутов по типу группы лидирующих стран Европы и Северной Амери­ки. Остальные страны ранжируются по степени реализации этих принципов. Международные институты оказывают поддержку тем странам, которые встали на путь реформ и находятся в "переход­ном периоде", переходя от экономики социалистической или тра­диционной - к рыночной. Построение развитой рыночной экономики часто рассматривается как один из необходимых принципов пере­хода страны от состояния традиционного общества к цивилизации.

Другая хорошо разработанная теория - марксизм - выстраи­вает страны по лестнице социально-экономических формаций: пер­вобытно-общинный строй, рабовладельческий, феодализм, капита­лизм, социализм, коммунизм. Обе теории имеют в виду однолиней­ную концепцию социально-экономического прогресса, когда все страны проходят через одинаковые фазы, только одни лидируют на этой дороге, а другие их догоняют. Однолинейную схему в после­военные десятилетия трудно было дезавуировать, поскольку глав­ным фактором экономической жизни на протяжении всего периода оставался рост главного обобщающего показателя - ВВП практи­чески для всех стран в течение всего периода. Экономической системе удалось справиться с опасностью тяжелых кризисов, на­висавшей над капиталистическим миром вплоть до второй мировой войны. Во второй половине ХХ века для большинства стран кризи­сы выражались только в замедлении темпов роста, а не в разру­шительных откатах назад.

Важнейшим фактом, который потребовал пересмотра самого принципа однолинейного прогресса, стало замедление экономичес­кого роста в СССР в 80-е годы, а затем переход государств, возникших после развала СЭВ и Советского Союза, от строитель­ства развитого социализма к построению развитой рыночной сис­темы с последующим десятилетним периодом беспрецедентного па­дения производства. С позиций марксистской теории кроме как "субъективными факторами" (т.е. случайными с точки зрения тео­рии), трудно объяснить по-видимому более эффективное экономи­ческое развитие передовых капиталистических стран, чем стран коммунистической формации. С позиций либеральной "переходной" теории (transition theory), признающей, что все страны подчи­няются единым законам экономического развития и что главным фактором этого развития является рыночная конкуренция, объяс­нения беспрецедентно длительного (десять лет) и глубокого (в два раза) падения производства в России и других постсоветских странах так же не убедительны.

В этих условиях, естественно, возникает интерес к изуче­нию различий, вариантности в путях развития и социально-эконо­мических моделях, реализованных в разных странах. Отказ от де­терминированной однолинейности открывает для России возможнос­ти поиска концепции социально-экономического устройства, лучше отвечающего своеобразию природы и духовно-психологического ти­па народа, его исторических традиций. Научно-мировоззренческой основой для такого типа поиска может служить интенсивно разви­вающаяся в последнее время в исторической науке теория циви­лизаций (Н.Данилевский, А.Тойнби, С.Хантингтон).

Наиболее интересными в этом смысле мне представляются две группы стран: 1) страны Латинской Америки, поскольку Россия за последнее десятилетие по важнейшим характеристикам приблизи­лась именно к этому типу социально-экономического устройства (особенно похожа современная ситуация в России на Латинскую Америку 80-х годов) и 2) Китай и страны Юго-Восточной Азии, поскольку к этим странам Россия близка по ряду своих социаль­но-психологических ("цивилизационных") характеристик и тради­ционных черт социально-экономического устройства.

Страны Латинской Америки. Группа стран Латинской Америки - хороший объект еще и по­тому, что их социально-экономическая структура и проблемы хо­рошо изучены и описаны еще в 60-70-х годах в работах Р.Пребиша [36] и других экономистов, в основном группировавшихся вокруг Экономической комиссии ООН по Латинской Америке (ЭКЛА). Это общество они назвали периферийным капитализмом.

Главная характерная черта периферийного общества - нали­чие двух секторов производства, резко различающихся по техно­логическому уровню, а также и по жизненным стандартам, соци­альному статусу, образовательному уровню и культурной ориента­ции связанных с ними частей населения. Один из этих секторов - это сектор традиционного производства, в котором участвует большая часть населения страны. Второй - производства, а также банковские, финансовые и иные посреднические структуры, обычно более тесно связанные с мировыми экономическими центрами и транснациональными корпорациями, чем с традиционным сектором своей страны. Он развивается в той мере и в тех направлениях, в каких это нужно мировым центрам, формирующим спрос на его продукцию и, как правило, обладающих правами собственности (или иными механизмами эффективного контроля) на большую часть его производственного капитала. На первых этапах индустриаль­ного развития этот сектор часто представляет собой отдельные анклавы, или "очаги модерности" [37] в море населения, живущего в условиях традиционного уклада.

Элита второго сектора включает землевладельцев и собс­твенников других природных ресурсов, присваивающих соответс­твующие рентные доходы, в частности, доходы от экспорта сырья. Банковские и финансовые структуры в подавляющей части ориенти­руются на этот сектор, поскольку именно в нем концентрируется подавляющая часть денежно-финансовых ресурсов. Им просто нече­го делать в традиционном секторе. Кроме того, собственники и работники этих структур - это, как правило, люди, сформировав­шие свое мировоззрение через западное образование (по крайней мере, усвоившие западную финансовую науку), многие учились в западных вузах. Иными словами, элита второго сектора - это тот класс,  который  называют компрадорами.  То же можно сказать о большинстве чиновников и политиков. Марксистское представление о  государстве  как  об  орудии в руках господствующего класса можно дополнить указанием на их культурную и мировоззренческую близость к западным культурным центрам, а также деловые и фи­нансовые связи с ними.

В литературе для обозначения двух описанных секторов обычно используется оппозиция "традиционный - индустриальный". Однако двухсекторная структура периферийного общества пережила период индустриализации. В настоящее время основной чертой, различающей эти сектора, является ориентированность на внут­ренний рынок или на связь с внешним рынком и мировыми экономи­ческими центрами.

Для многих стран третьего мира такая двухсекторная струк­тура общества и экономики стала порочным кругом, как теперь говорят, институциональной ловушкой, из которой не удается вырваться. Еще В.Ростоу в 1959 г. в книге "Стадии экономичес­кого роста" [38] подробно описал тот высокий барьер, который должна "взять" страна, чтобы обеспечить условия для непрерыв­ного экономического роста. Необходимы крупные "неделимые" ка­питаловложения, не сразу начинающие приносить доход (строи­тельство шоссейных и железных дорог и каналов, жилищное строи­тельство в городах, инвестиций в повышение эффективности сель­ского хозяйства для обеспечения продовольствием растущих горо­дов). Нужны значительные инвестиции общехозяйственного и соци­ально-культурного характера, прибыли от которых возвращаются не к инициаторам-предпринимателям, а ко всему населению горо­да, района, страны в виде удобств и выгод. (Поэтому на стадии подготовки индустриального подъема решающая роль всегда при­надлежит государству). Проблема инвестиций в периферийной эко­номике - одна из наиболее тяжелых проблем.

Однако дело не в трудности обеспечить высокую норму на­коплений. Несмотря на бедность страны, индустриальный сектор имеет высокие прибыли из-за низкой оплаты труда. А низкий уро­вень оплаты труда удерживается вследствие резкого разрыва в ценах и доходах между индустриальным и традиционным  сектором, порождающего  явную  безработицу  в  городах и скрытую – среди сельского населения.

Дело в том, что структуры, концентрирующие в своих руках основные финансовые ресурсы (компрадорская верхушка хозяйс­твенной и политической элиты), стремятся встроиться в систему лидирующих мировых центров и корпораций, и вовсе не расположе­ны направлять их на решение первоочередных задач, стоящих пе­ред страной.

Такой тип поведения рационален в рамках либерально-инди­видуалистической установки. В условиях низкого уровня жизни большинства населения вложения в отечественное производство сопряжены с большими политическими рисками, с высокими тран­сакционными издержками (если только ты не "под крышей" транс­национальной структуры). Поэтому не только иностранные компа­нии, но и значительная часть национальной буржуазии предпочи­тает вывозить капитал и хранить средства в экономических цент­рах (или в "оффшорах").

В то же время, если тем или иным элитным группам удается концентрировать в своих руках значительные богатства и доходы (по терминологии К.Маркса - прибавочная стоимость, по Р.Преби­шу и П.Суизи - экономический излишек), они прежде всего стре­мятся обеспечить себе жизненный стандарт на уровне элиты лиди­рующих стран ("демонстрационный эффект"). Прибыль тратится на непроизводственное потребление узкого слоя, который Р.Пребиш называет "привилегированным обществом потребления". Значитель­ная ее доля вывозится за рубеж. В результате страна вынуждена нести огромную "внеэкономическую нагрузку" (см. в п.4.1 о внешнем долге стран Латинской Америки в период 1981-1990гг.).

 

Если лидирующий сектор экономики устойчиво обеспечивает себе слишком высокие доходы, то остальные слабые сектора могут оказаться убыточными (ситуация диспаритета цен). Объемы их производства сокращаются, предприятия закрываются. Их усилия добиться необходимого для выживания уровня доходов за счет по­вышения цен на свою продукцию и оплаты труда для своих работ­ников приводят только к раскручиванию инфляционной спирали 1), но ценовые и финансовые диспропорции сохраняются.

Первоочередной проблемой в периферийной стране, возникаю­щей от нехватки инвестиций, является высокий уровень безрабо­тицы, который имеет негативный экономический эффект не только в качестве неиспользования производственного ресурса (труда), но и как фактор, тормозящий рост оплаты труда и консервирующий низкий уровень доходов подавляющего большинства населения. Этот фактор (характеризуемый величиной разброса дифференциации распределения доходов) составляет важное звено того порочного круга, который ограничивает темпы экономического развития, поскольку низкие доходы порождают низкий спрос и служат источ­ником социально-политической нестабильности и роста преступ-

-------------------

1) Инфляция за счет кредитно-денежной экспансии может стимулироваться и высшими социальными слоями в собственных ин­тересах.

ности.  Эти факторы в свою очередь обусловливают высокие рискии служат главным препятствием для инвестиций в реальный сектор (как правило.  долгосрочных). Главная (а часто и единственная) отрасль  в  сфере производства,  куда традиционно направлялись значительные капитальные вложения, - добывающая промышлен­ность, поставляющая топливо и сырье на мировые рынки. Развитие добывающей промышленности во многих странах периферии остается основой индустриального сектора. Это высоко капиталоемкая, но не трудоемкая отрасль. Количество предоставляемых ею рабочих мест, как правило, способно проглотить лишь небольшую часть трудоспособного населения.

Наглядным выражением (или следствием) разрыва между этими двумя секторами служит высокая дифференциация доходов (или потребления) в обществе. В качестве меры дифференциации возь­мем отношение между средними доходами в крайних децилях (т.е. отношение душевого дохода у 10% самых богатых к душевому дохо­ду 10% самых бедных) и то же между крайними квинтилями (20% самых богатых и 20% самых бедных). В странах ЕС первое из этих отношений колеблется от 5 до 10 и второе - от 3,5 до 5,6 (только в Австрии эти показатели меньше: 4,4 и 3,2).*) На

-----------------

*) Указанные отношения здесь и ниже рассчитаны на основе таблицы 5 "Распределение доходов или потребления" в [1, с.246-247 и 6, с.222-223] - данные за 1992-1996 годы.

этом  фоне большинство латиноамериканских государств предстают

как страны контрастов, соседства богатства и нищеты.

Из крупных стран Латинской Америки относительно наименьший разброс до­ходов в Перу (отношение децилей - 22,1, квинтилей - 11,6), Ар­гентине (22 и 12), Венесуэле (23,7 и 12), Чили (33 и 17,4). В других странах эти показатели дифференциации доходов гораздо выше: Мексика (24,5 и 16,2), Бразилия (60 и 26), Парагвай - 66,6 и 27,1, Панама - 62,5 и 26,3. В США дифференциация дохо­дов гораздо выше, чем в странах Западной Европы, но ниже, чем в Латинской Америке: 19 и 9,4.

Важная заслуга теоретиков периферийного капитализма и прежде всего Р.Пребиша состоит в описании тех механизмов (от­нюдь не только экономических), которые многими десятилетиями поддерживают экономически не оправданные привилегии внеш­не-ориентированного сектора и консервируют отсталость и нищету внутренне-ориентированного.

Рыночные силы не в состоянии преодолеть барьер между эти­ми секторами, который оказывается "полупроницаемым": "свобод­ный" капитал утекает из внутренне-ориентированного сектора, но в него не возвращается, несмотря на избыток там дешевых трудо- вых ресурсов. Борьба трудящихся за передел в свою пользу дохо­дов от производства, усиление профсоюзов ведут к повышению за­работной платы и сокращению доходов правящего класса. Однако в результате снижается не "внеэкономическая нагрузка", а объем инвестиций в производство. Повышение спроса на внутреннем рын­ке ведет к росту цен и падению национальной валюты, а следова­тельно - к снижению реального дохода трудящихся и увеличению излишка - прибылей во внешне-ориентированном секторе. Разрыв в доходах восстанавливается.

Теоретики периферийной экономики описывают и другой вари­ант динамики, возникающий в ситуации, когда компрадорская бур­жуазия, контролирующая аппарат государственной власти, лишает защиты противостоящий ей экономически неразвитый первый сек­тор, неспособный конкурировать с более дешевыми товарами миро­вого рынка. Результатом такой политики становятся диспаритеты внутренних цен, снижение рентабельности, сокращение производс­тва и исчезновение предприятий первого сектора. В России такое положение во внутренне-ориентированном секторе (большая часть обрабатывающей промышленности и сельское хозяйство) сохраня­лось в течение нескольких лет, когда поддерживался излишне вы­сокий курс рубля перед его девальвацией после августа 1998 го­да. В результате на потребительском рынке количество импортных товаров далеко превысило количество отечественных.

Азиатские страны. Существенно иную картину социально-экономического устройства по сравнению с периферийным капитализмом обнаруживаем в большинстве стран Восточной и Юго-Восточной Азии. К этой группе стран относятся, кроме более мелких, Китай и Индия с населением, превышающим треть человечества. По многим характеристикам примыкает к ним и Япония. Хотя у этих стран очень разная история, они имеют много общего в их нынешнем социально-экономическом устройстве и в том, что их отличает от группы стран Латинской Америки. Прежде всего, это значительно большая имущественная и культур­ная, духовно-идеологическая однородность и единство общества. Разумеется, это не больше, чем моя гипотеза, которая нуждается во всестороннем изучении. Я попробую проиллюстрировать только ее экономический аспект.

Нет или не играет существенной роли раскол между господс­твующим классом компрадорской буржуазии и остальной частью общества. Гораздо менее значим разрыв между внешне- и внутрен­не ориентированными секторами в экономике. Отсюда значительно меньшая дифференциация населения по доходам. Как было показано выше, в крупнейших латиноамериканских странах отношение край­них децилей составляет от 22 до 66 раз, крайних квинтилей - от 12 до 27. Из крупнейших стран азиатской группы наибольшая

дифференциация доходов - в Китае: отношение децилей 14, квин­тилей - 8,6; во Вьетнаме - 8,3 и 5,6; в Японии 8,8 и 4,1; в Индии, несмотря на тысячелетия кастовой структуры общества, - 6,1 и 4.3.

Благодаря достаточному ресурсу национального духовно-иде­ологического единства общества, базирующегося на многовековых традициях, политическая и хозяйственная элита, а следователь­но, и государственная власть, в азиатских странах в большей степени, чем в Латинской Америке, связана со своей страной и ориентирована на решение ее проблем. Характерной чертой, отли­чающей страны Восточной и Юго-Восточной Азии от латиноамерика­нских, служит гораздо более активное участие государства в функционировании экономики и руководстве ее развитием.

Российский востоковед А.Н.Ланьков [39] пишет: "Конфуциан­ство воспринимало государство как одну большую семью. Вмеша­тельство государства в самые разные стороны жизни общества считается в Корее благом - хотя образованные корейцы прекрасно знакомы с европейскими воззрениями на государство и гражданс­кое общество. В докладе о южнокорейской экономике, подготов­ленном по заказу Всемирного банка, говорится: "Озадачивающим парадоксом является то, что корейская экономика в очень боль­шой степени зависит от многочисленных предприятий, формаль­но частных, но работающих под прямым и высокоцентрализованным правительственным руководством". Другой американский экономист пишет: "Корея представляет из себя командную экономику, в ко­торой многие из действий отдельного бизнесмена предпринимаются под влиянием государства, если не по его прямому указанию".

Надо сказать, что доля собственно юридической формы госу­дарственной собственности в разных странах региона существенно различается. Такие страны, как Китай и Индия, идут к похожей экономической модели с разных сторон. В Китае доля госсектора в валовой продукции промышленности снизилась с 54,6 % в 1990 г. до 26,5 % в 1997 г. Его доля в ВВП составляет порядка 40 %, а доля индивидуального и частного сектора - 16 % [40, с. 80]. В Индии после завоевания в 1947 г. независимости доля госу­дарственного сектора увеличивалась. За период с 1950/51 г. по 1991/92 г. его доля в воспроизводимом национальном богатстве (материальных активах) возросла с 15 до 38 %, доля в общей за­нятости в "организованном" секторе (предприятия и заведения с числом занятых не менее 10 человек) - с 35 до 61 %, в чистом внутреннем продукте - с 3 до 19 % [41, с. 11]. В Ю. Корее доля госсектора в объеме основного капитала [42, с. 264-265] колеб­лется в пределах 15-18 %. Однако руководство экономикой со стороны государства базируется далеко не только на юридически оформленной собственности. Существует множество официальных и неофициальных институтов, обеспечивающих тесное сотрудничество экономических структур и хозяйственной элиты с государственным аппаратом.

Значительно большую роль, чем в Европе и США, играют личностные неформальные отношения. Ниже это будет проиллюстрировано на примере Японии.

В Китае директорам государственных предприятий предостав­лена широкая самостоятельность в области производства, ценооб­разования, продаж, закупок, международных торговых операций, инвестиций, использования нераспределенных средств, слияний и поглощений, внутренней организации и т.д. Как на госпредприя­тиях, так и в акционерных компаниях основной формой внешнего контроля остается назначение высших менеджеров правительством или территориальными органами власти (а не советом директо­ров). Официальный представитель предприятия, т.е. его директор (даже в специальных экономических зонах, таких как Шенжень) фактически назначается только орготделом партийного комитета. Принцип контроля за кадрами является также одной из особеннос­тей организации японских фирм, где принятие большинства реше­ний осуществляется децентрализованно, однако все кадровые ре­шения централизованы [43, с.303].

Общей чертой в системе государственного регулирования экономики характерной для стран азиатской группы, является планирование, призванное подчинить действие рыночных сил зада­чам и стратегии комплексного социально-экономического разви­тия. Планы не носят характера обязательных заданий (их называ­ют индикативными или направляющими). Директивный план сохра­нился в Китае (наряду с направляющим), где он охватывает 5-7% валового промышленного производства (13 укрупненных товарных групп: топливо, электроэнергию, металлы, лес, удобрения и т.п.) [40, с. 82-83]. Обычно одной из главных целей плана яв­ляется обеспечение благоприятных условий для функционирования рыночного механизма в разных секторах, приемлемых соотношений в оплате труда, справедливого распределения личных доходов, распределения финансовых и иных дефицитных ресурсов в отрасле­вом и территориальном разрезе, в частности, для обеспечения необходимых структурных сдвигов [41, с. 123-124]. Процесс пла­нового согласования интересов общественных групп и секторов экономики - важный фактор обеспечения высокого уровня консен­суса в обществе [42, с. 56-58].

План помогает предотвращать и исправлять диспропорции и диспаритеты. В Китае [40, с. 83-84] и Индии [41, с. 127] для этого используется и государственное регулирование цен, кото­рое распространяется на продукцию как государственного, так и частного секторов. В Китае кроме твердых цен, которые охваты­вают относительно малый круг товаров (закупки сельхозпродуктов 10%, в розничной торговле - 5%, в реализации средств произ­водства - 15%), используются также направляющие цены (когда задается формула цены, исходя из издержек производства и нор­мативной прибыли).

Банковская система в разных странах региона находится на разных стадиях развития. При этом, как правило, она находится под прямым воздействием государства (даже в такой наиболее ли­берализованной стране, как Ю.Корея [42, с. 71]. Господствующую роль в ней играют государственные коммерческие банки. В Индии после национализации крупнейших частных банков на долю 28 го­сударственных коммерческих банков приходится свыше 80% отделений,  вкладов и кредитов  всех  коммерческих  банков  [41,  с. 125-127]. Центральный банк страны - Резервный Банк Индии поми­мо обычных функций центрального банка участвует в регулирова­нии отраслевой и территориальной направленности кредитно-ин­вестиционных потоков путем варьирования условий рефинансирова­ния в зависимости от соблюдения коммерческими банками заданий по кредитованию приоритетных отраслей экономики. Важнейшая за­дача, выполняемая государственной банковской системой, - прео­доление одного из главных пороков периферийной экономики - отвлечения кредитно-финансовых ресурсов из производственной сферы в сферу спекулятивных операций и в непроизводственное потребление [41, с. 126].

Банковская система в Китае – государственная. Банки, выполняющие задачу регулирования народно­хозяйственных пропорций, поддержки отсталых районов, стимули­рования приоритетных секторов, называются "политическими" и работают на бесприбыльной основе. В последние годы там прово­дится реформа банковской системы с целью создания сети коммер­ческих банков, в частности, преобразования специализированных банков в государственные коммерческие банки, перехода от адми­нистративных методов управления финансами к активизации рыноч­ных механизмов [40, с. 88-94]. Фактически в результате реформы банковская система Китая должна стать, так же как в Индии, кредитно-финансовым инструментом реализации (и разработки) го­сударственной политики и государственного плана развития, ко­торые до этого управлялись в основном административными мето­дами.

В отношении внешнеэкономической открытости разные страны региона находятся в совершенно различном положении. Такие страны как Япония и Ю.Корея уже прошли этап импортозамещения и заинтересованы в либерализации отношений с другими странами. Малые страны также не могут жить в условиях внешнеэкономичес­кой закрытости. Китай и Индия сочетают разумную протекционист­скую защиту национального производства и политику интеграции с мировым хозяйством и привлечением иностранного капитала. В Ки­тае в последние десятилетия проводится политика либерализации импорта и стимулирования экспорта. За период реформ средняя величина импортных тарифов снизилась с 36 до 23%,  но остается примерно в полтора раза выше,  чем в большинстве развивающихся стран. В экспортной политике широко используется  квотирование или лицензирование (30% объема экспорта) [40, с. 94-96]. Буду­чи самой дискриминируемой в мире страной в международной тор­говле (по антидемпинговым ограничениям), Китай последовательно отстаивает свои интересы, стремясь вступить в ВТО.

В Индии до последнего времени широко используется импорт­ный протекционизм, в страну почти не ввозятся готовые потреби­тельские товары. Ограничивается также ввоз сырья, комплектую­щих и оборудования. Это вынуждает компании, стремящиеся по­пасть на индийский рынок, идти на капиталовложения внутри страны. При этом государство объявляет определенные сферы эко­номики, освоенные национальным капиталом, закрытыми для иност­ранного капитала [41, с. 128-129]. С 1991 г. в стране прово­дится экономическая реформа, направленная на увеличение свобо­ды рынка, частного предпринимательства и большей открытости экономики. Сокращается роль государства и государственного сектора. Однако государство не снимает с себя ответственности за регулирование пропорций развития, направления инвестиций в социально и экономически приоритетные сферы. Меняются методы воздействия: от прямого вмешательства в экономику государство переходит к преимущественно рыночным методам, стимулированию частных инвестиций и т.д.

В заключение приведем сравнительные данные о темпах роста душевого ВВП за 1980-1990 и 1990-1997 гг. [1, с. 258-259 и 242-243], [2, с. 234-235 и 218-219]. По азиатским странам: Ки­тай 8,7 и 8,9% ; Индия 3,7 и 4,1%; Пакистан 3,2 и 1,3; Вьетнам 2,5 и 6,3; Ю.Корея 8,2 и 5,1; Сингапур 4,9 и 5,8; Таиланд 5,9 и 6,0; Япония 3,4 и 1,0. По странам Латинской Америки: Арген­тина -1,9% (падение) и +3,8%; Боливия -2,2 (падение) и +1,4; Бразилия +0,7 и 1,7; Венесуэла -1,6 (падение) и -0,5; Мексика -1,6 (падение) и 0,5; Перу -2,5 (падение) и +4,0; Уругвай -0,2 и +3,1; Чили +2,6 и +6,1.

Несомненно, более высокие темпы экономического роста у азиатских стран нельзя целиком объяснять только описанными вы- ше чертами их социально-экономического устройства. Существен­ное значение может иметь то обстоятельство, что большинство стран азиатской группы являются гораздо более бедными (по ду­шевому ВВП) по сравнению с латиноамериканскими. Возможно, что с повышением их экономического уровня (а следовательно и слож­ности производственных связей) им придется все в большей мере отказываться от государственного руководства экономикой и кор­поративных стереотипов экономического поведения.

Мне все же представляется более правдоподобной гипо­теза, основывающаяся  на  теории  цивилизаций.

Феномен Японии Специально стоит остановиться на принад­лежности Японии к "азиатской группе". Конечно, эта страна - вторая в мире по экономической мощи и научно-техническим дос­тижениям - обладает всеми системами развитого рыночного хо­зяйства по западному образцу, и ее проблемы - совсем иного ро­да, чем у Китая, Индии, Вьетнама. Формально ее экономическое устройство практически не отличается от американского. Однако она давно стала предметом пристального изучения западных эко­номистов и социологов именно потому, что экономическая жизнь Японии сильно отличается от хорошо изученной модели Европы и США.. Эти отличия касаются стереотипов делового поведения, типов общения, т.е. тех черт национальной психологии, которые принято связывать с цивилизационными особенностями.  Отличия в реальных экономических отношениях особенно зна­менательны, если учесть, что как уже отмечалось в п.4.4 хозяйственное законодательство Японии разрабатывалось в первые послевоенные годы под непос­редственным контролем оккупационных властей генерала Макартура и американских советников, и его основные черты  были практически скопированы с американской

Одна из главных черт, отличающих японскую систему от американской (и сближающих ее с российской), - это коллекти­визм работников внутри фирмы (предприятия, компании), нефор­мальные отношения между руководителями и подчиненными, общение в нерабочее время. Органичные традиционные взаимные обязатель­ства между фирмой и ее работниками делают нормой заботу кол­лектива о своих членах, усилия фирмы воздерживаться от уволь­нений (это относится не только к рабочей элите, занятой на ус­ловиях пожизненного найма, но и ко всему персоналу) и т.п. В ответ фирма получает преданных работников, которые ощущают се­бя членами коллектива, объединенного одной целью.

Корпоративная этика играет определяющую роль не только внутри фирмы, но и в отношениях фирм между собой и с государс­твенными чиновниками [34]. В Японии объединения фирм гораздо более устойчивы, чем в США и Западной Европе. Основные акцио­неры здесь, как правило, узкий круг юридических лиц - крупных компаний. Они владеют акциями друг друга, и между ними уста-


навливаются отношения взаимного контроля и доверия. Они прида­ют значение не столько доходу от своих инвестиций, вкладывае­мых в покупку акций, сколько стабильным деловым связям с дан­ной компанией.

Их главная цель - именно контроль и в значительно меньшей степени - инвестиционный доход. Норма дивидендов на акционер­ный капитал в Японии всегда оставалась низкой и, как правило, не повышалась с ростом курса акций и норм прибыли. Корпорации с высокой нормой прибыли резервируют большую ее часть в виде нераспределенной суммы для самофинансирования, что ведет к "контролю управляющих". В 70-е годы стала обычной "стратегия высокого курса акций", т.е. практика, когда выпускающая акции компания просит своих постоянных акционеров (фирмы-контрагенты по деловым операциям) организовать их скупку для обеспечения высокого курса. Тем самым управляющим компании легче контроли­ровать движение этих акций и обеспечивать их продажу (обычно льготную) постоянным акционерам, предотвращая угрозу поглоще­ния (особенно со стороны иностранных компаний) [34, с. 159-162].

В США или в Англии поглощение одной компании другой - обычное, повседневное явление, в Японии же не принято не толь­ко скупать акции с целью поглощения корпорации, но даже прода­вать контрольный пакет или приобретать его, если кто-то прода­ет. Особенно устойчиво положение фирм - членов многоотраслевых конгломератов, где деятельность каждой фирмы контролируется, но и страхуется остальными. В результате руководство компанией в большей мере независимо, автономно от акционеров.

Вопрос, как добиться от менеджеров поведения, "максимизи­рующего доходы акционеров", - непростая проблема, которой пос­вящено много работ специалистов по экономике и управлению. В 80 процентах американских компаний большинство в совете дирек­торов -это директора со стороны, а не свои сотрудники, они уп­равляют по поручению акционеров. В Японии директора в подавля­ющей массе - выходцы из среды работников данной фирмы. Можно ли назвать их капиталистами, стремящимися в первую очередь к личному обогащению? Пожалуй, можно, поскольку их влияние и благополучие зависят от капитала их компаний, а они им распо­ряжаются. Но при этом они в подавляющем большинстве не являются  юридическими собственниками данно­го капитала.

Контрактные отношения между фирмами в Японии тоже гораздо более стабильны и долговременны, чем в других странах. Если третья фирма предлагает товар по более низкой цене, чем посто­янный поставщик, то компания-покупатель не заключит договор с новым поставщиком, а сообщит об этом постоянному партнеру, и тот снизит свою цену до того же уровня. Если речь идет об от­ношениях внутри объединения, такая практика обязательна.

Все хозяйственные связи со значительно большей обязательностью, чем в странах европейской цивилизации, опосредуются личностными отношениями. Есть даже классическое японское выра­жение: "Шапочное знакомство - никаких дел". Когда американец хочет установить связь с новым партнером, он обращается к спе­циализированной фирме, которая собирает всю нужную информацию о нем. Японец же проведет с ним уйму времени, общаясь в нефор­мальной обстановке, рассказывая о своих заботах, семье и т.п.

Японский ответ на проблему сочетания сильного госу­дарственного руководства с самостоятельностью рыночных струк­тур заключается кроме прочего и в самом характере администра­тивного руководства со стороны государства, который можно рассматривать как частный случай общего преобладания личност­ных неформальных отношений. Вот как характеризует отношения предпринимателей с государственной администрацией в Японии из­вестный специалист по японской экономике Елена Леонтьева. "В этих отношениях есть сильный неформальный элемент, близкий к нашему "телефонному праву", хотя и менее жесткий (стиль указа для него не характерен)... Указания ("уведомления", "рекомен­дации", "советы", "мнения") нередко не фиксируются в письмен­ном виде, при этом несогласные не преследуются в открытую, хо­тя скрытое давление, конечно, бывает"... Власти признают такое "административное руководство" совершенно необходимым для гиб­кого проведения промышленной политики" [44, с. 35]. О близости японских методов государственного регулирования к привычным советским образцам говорят также широкие полномочия прави­тельственных органов не только в части исполнительных, но от­части и законодательных функций - права издавать указы, поста­новления и т.д., в первую очередь на отраслевом уровне (вспом­ним горы ведомственных, госплановских, госснабовских и т.д. инструкций в СССР).

Взаимное воздействие цивилизаций. Рауль Пребиш в своей итоговой книге [1] показывает, что в периферийном обществе диспаритеты между двумя секторами поддерживаются далеко не только экономическими механизмами. Если правящему слою не уда­ется восстановить "излишек", сокращающийся, например, в ре­зультате активности профсоюзных и политических организаций ра­бочих, - с помощью девальвации национальной валюты, или кре­дитно-денежной экспансии в интересах банковских и финансовых структур, т.е. экономических средств, то "на политическую авансцену выходят сторонники применения силы" [1, с. 164]. По­литические циклы смены жестких авторитарных режимов и посте- пенной демократизации (заканчивающейся обычно обострением по­литических конфликтов и экономических диспропорций и "асинх­ронности" развития разных секторов) Р.Пребиш увязывает с цик­лами борьбы за перераспределение "излишка" между двумя секто­рами.

Когда речь идет о взаимном воздействии цивилизаций, огра­ничиваться несколькими десятилетиями было бы близорукостью. Однако изменения в мире, происходящие за последние десятилетия настолько значительны, настолько быстро меняются большинство видимых социальных, экономичских и политических параметров, что вера в конечное торжество тысячелетиями хранимых и совер­шенствуемых цивилизационных фундаментов невольно ставится под вопрос.

Особенно усилилось воздействие Запада на весь мир, вклю­чая и азиатские страны, в 90-е годы после падения СССР и соци­алистической системы. Наступление Запада стало проявляться по крайней мере с 70-х годов. Но "обвальный" характер "сдачи по­зиций" во многих странах, включая и азиатские, особенно резко выявился в 90-е годы. И это несомненно связано с падением "удерживающего" - СССР и социалистической системы (хотя конк­ретные каналы влияния этого факта часто остаются неясными).

Финансовый кризис 1997 г. показал, что те из азиатских государств, которые были глубоко встроены в систему мировых экономических и финансовых связей и удивляли мир высокими тем­пами ("азиатские тигры") не обладают иммунитетом против "дис­циплинирующих" воздействий финансовой олигархии. В работе [15, с. 26 и далее], где анализируются результаты этого кризиса, делается вывод: "За несколько десятилетий в Восточной Азии бы­ли сделаны огромные инвестиции в производственные мощности, в расширение внутренних рынков, в новые технологии. Уровень внутренних сбережений был очень высок, что позволяло говорить о растущей независимости источников экономического роста. Пра­вительства этих стран вынашивали планы создания собственного аналога МВФ - азиатского валютного фонда (дабы снять возмож­ность для политически обусловленных кредитов), обсуждались но­вые взаимоотношения с ООН и другими международными организаци­ями. Азия готовилась к принципиально иной для себя позиции в становления нового мирового порядка. Но в одночасье день сме­нился ночью. Рыночные перспективы азиатских компаний с подачи "ведущих экспертов" признаны нереальными, высокие комиссии МВФ объявляют скорое наступление финансовой катастрофы в ведущих странах региона. Цены на собственность падают на 50% за пару месяцев. Не оправдавшиеся ожидания инвесторов спешно превраща­ются в денежную наличность и в массовом порядке мигрируют на стабильные финансовые рынки США. Из Азии только за ноябрь-де­кабрь 1997 г. убыло более 20% иностранных и около 12% местных капиталов. Рыночная стоимость акций компаний из Гонконга, Ко­реи, Индонезии и Таиланда упали на 200 млрд. долларов.

Конечно, одним из главных выигрышей Запада от азиатского кризиса (так же как от финансовых кризисов в других развиваю­щихся странах) является изменение потока инвестиций: вместо направления к "азиатским тиграм" - в США и Западную Европу. Это крайне важно в условиях грозящего (или начинающегося) фи­нансового кризиса в США (а в месте с ними и в других странах "золотого миллиарда") Дешевые "азиатские" миллиарды необходи­мы, чтобы поддержать технологический отрыв от слишком успешных "учеников". Однако не менее важны и политические последствия. В период холодной войны "азиатские тигры" пользовались покро­вительством США и Европы как инструмент противостояния комму­нистической экспансии в Азии. После крушения СССР они стали рассматриваться скорее как реальные экономические конкуренты и как потенциальная угроза возникновения восточно-азиатского по­люса, противостоящего Западу.

Запад готов оказывать помощь потерпевшим странам - за счет капиталов, ранее бежавших из региона. Но уже под гораздо более высокий процент и при выполнении требований МВФ, целью которых является устранение государства из экономики.

Обслуживание долга ляжет на государство, и оно окажется выключенным из активной промышленной политики. Снижение цены кредитов азиатским государствам возможно только при выполнении определенных условий: отказ от практики дешевых кредитов предприятиям, борьба с неэффективными расходами, борьба с кор­рупцией, снижение стоимости активов местных компаний. Высокая стоимость кредитов будет удерживаться, по условиям МВФ, "пока не вернется доверие и пока не установится разумный обменный курс валют" [15, с. 29]. Доступ к дешевым кредитам, и прежде всего США, богатые страны-кредиторы могут обусловливать раз­личными правилами, направляющими и стимулирующими развитие производства и экспорта новых стран-должников.

Наиболее важное значение для будущего стран региона имеет конечно обусловленность угроз сохранению экономической и поли­тической устойчивости Китая. Не произойдет ли со следующим по­колением китайских руководителей того же, что произошло с ко­мандой Горбачева в России? Вместе с ростом рыночного (капита­листического) сектора там быстро нарастают проблемы, характер­ные для периферийных стран. Наверное, главная из них - увели­чивающийся разрыв между восточными (приморскими) и западными (внутренними) районами. Велика доля безземельных крестьян в деревне (220 млн., правда из них половина - кочевые семьи), а следовательно, большая доля безработных в городах. При этом население прирастает на 12-14 млн в год. А это означает, пос­тоянное давление нехватки новых рабочих мест. Постепенно про­исходит закрытие или перепрофилирование убыточных государс­твенных предприятий (они стали убыточными, как правило, в силу того, что обеспечивают полное социальное обслуживание семей своих работников. Системы государственного бесплатного образо­вания и здравоохранения в Китае не было). По оценкам амери­канских экономических экспертов на китайских предприятиях сле­довало бы сократить рабочую силу на 1/3. Мао Цзэдун в свое время, понимая остроту аграрного перенаселения и нехватки ра­бочих мест, говорил: работу одного человека пусть делают 3 че­ловека, и зарплату 2 человек пусть получают 5 человек. Сейчас для поддержания стабильности темп экономического роста, по оценкам, не должен опускаться ниже 7% в год. Необходимо быстро ехать, чтобы не упасть. Как на велосипеде. Наряду с демографи­ческой проблемой обостряется проблема экологическая.

Наиболее серьезной все же остается угроза разложения ду­ховно-идеологического единства общества и его властной элиты под воздействием экономических и культурных стереотипов миро­вого истеблишмента, подобно тому, как это произошло в СССР и России. До последнего времени партии и государству удавалось сохранить руководящую роль в условиях бурного развития частно­го предпринимательства и постепенного сокращения государствен­ного сектора в экономике. На 6-ом Пленуме КПК была одобрена речь Цзян-Цземина, где он назвал КПК представителем трех сил, трех интересов народа: передовых производительных сил, передо­вой китайской культуры и абсолютного большинства китайского народа. За последние месяцы в КПК подали заявление 100 тысяч бизнесменов. Видимо, примерно так можно представить себе раз­витие СССР в условиях продолжения НЭПа, если бы внешняя обста­новка была более благоприятной, и НЭП не был бы заменен цент­рализованной "мобилизационной " моделью.

Япония*), совершив свой исторический подвиг послевоенного экономического чуда, став второй экономической и технологичес­кой державой мира, в 90-е годы демонстрирует рекорд наиболее длительного застоя. Ряд факторов указывает на то, что это не рядовой циклический кризис. Конечно, уровень производства и технологии в Японии остается исключительно высоким. Но по комплексному показателю конкурентоспособности [....] страна с 1998 г. откатилась на 16-18 место, хотя еще в 1989-1991 зани­мала первое место в этой иерархии. Большая часть наблюдателей отмечают, что кризис захватил не только экономическую сферу. Добившись наименьшей дифференциации доходов населения, наибо­лее строгого контроля за сохранностью окружающей среды, одной из самых совершенных систем социального обеспечения и т.д., страна столкнулась с отсутствием дальнейшей вдохновляющей це­ли: что же делать дальше? К чему стремиться? Ясно, что Япония не может расчитывать на гегемонию в мире (хотя бы из-за своей географии и природных ограничений). В лучшем случае она оста-

*) Описание симптомов цивилизационного кризиса Японии дается по неопубликованной книге Г.Г.Пирогова “Глобализм и цивилизационное разнообразие мира” (рукопись).

нется младшим партнером США.  В настоящее время она  вынуждена выполнять роль "кошелька" для своего расточительного "старшего брата". Скорее всего, она не сможет добиться господства даже в азиатско-тихоокеанском регионе,  поскольку Китай более глубоко укоренен в странах Дальнего Востока,  Океании и даже Австралии и быстро  догонит  экономических  лидеров.  Г.Г.Пирогов пишет: "Душевный надлом Японии может проистекать из того, что амери­канская система ценностных ориентаций, служившая неофициальной целью в послевоенные десятилетия (догнать и перегнать Америку), с ее прагматизмом и индивидуализмом, с гедонизмом и грубой за­земленностью глубоко чужда душе народа, которая на протяжении веков таилась "в цветке горной вишни, раскрывающемся на заре".

Экономисты констатируют признаки начала разрушения ряда институтов, которые всегда рассматривались как наиболее важные отличия японской экономики от американской и европейской, обеспечивающие ее серьезные преимущества. Прежде всего это касается системы пожизненного найма, системы оплаты труда в зависимости от  стажа  работы  в данной фирме и высоких выходных пособий. В последние годы идет сокращение  доли  постоянных  и рост частично-занятых и временных работников как среди подсоб­ных, низко квалифицированных, так и среди высоко квалифициро­ванных специалистов.

Согласно опросам, доля японцев, уверенных в необходимости радикальных неолиберальных реформ за один 2000 г. увеличилась вдвое - с 22,2 до 44,9%. Доля верящих, что Япония должна стать обществом свободной конкуренции, ценящим "успех" с 1997 по 2000 г. возросла с 22,1 до 52,8%.

Похоже, что дает трещину знаменитая верность руководящего состава японских корпораций своей компании. Почти половина оп­рошенных говорят: "если мне другая компания предложит лучшие условия, я переменю место работы".

Наибольшую угрозу для будущего Японии представляет изме­нение сознания молодежи. В последние годы быстро растет число работников "вольного труда". Это люди (большая часть их моложе 20 лет), которые не стремятся к получению постоянного рабочего места, а предпочитают искать случайную работу или наниматься в качестве частично-занятых или временных работников.  В 2000 г. их численность составляла уже 1,5 млн. человек. Снижается об­щее доверие к корпорациям, чувство принадлежности к корпорации (молодежь видит, с какой легкостью увольняют сотрудников сред­него и старшего возраста, которые отождествляли себя с компа­нией). Все большая часть молодежи на вопрос о цели трудовой деятельности отвечает "высокая зарплата" и все меньшая счита­ет, что "работа есть служение обществу".

Приведенные здесь симптомы наступления экономической ци­вилизации в таких, казалось бы наиболее защищенных от чуждого культурного влияния цивилизациях, как Китай и Япония, пока яв­ляются скорее только угрозами болезни, исподволь подтачивающей их цивилизационную самобытность, их культурное и духовное единство. Однако при современных скоростях протекания истори­ческих процессов опасность "горбачевизма" следует принимать со всей серьезностью.


4.6. Россия стала страной периферийного капитализма

Духовная и государственная катастрофа Советского Союза 1991 г. и слом административной и экономической системы России вызвал многосторонние социально-экономические последствия.

Как уже говорилось в п. 4.4, главной непосредственной причиной катастрофы в экономике явился отказ государства от планирования и регулирования на только объемов производства, но и ценовых и финансовых пропорций, направляющих общее развитие экономики в соответствии с национальными приоритетами и, главное, создаю­щих макроэкономические условия для выживания и модернизации большинства действующих предприятий и компаний. В ходе "либе­ральной революции" (или контрреволюции) были сломаны, ликвиди­рованы административные (государственные) структуры, выполняв­шие эту функцию в СССР. А системы крупных финансово-промышлен­ных корпораций и групп, выполняющих ее в западных странах, в России не было. В результате "обвальной" приватизации боль­шинство наиболее доходных и ценных объектов попали в руки лю­дей, чьи интересы и цели не связаны с интересами страны и ее экономики. А большая доля остальных предприятий и целые отрас­ли попали в ситуацию, где финансовое положение предприятия оп­ределяется не качеством работы коллектива и руководителя, а факторами, от них не зависящими. В значительной степени оказа­лась разрушенной система формальных и неформальных правил и норм поведения - основы доверия к власти и к партнерам, - "институциональный вакуум", породивший взрыв преступности (особенно с экономической мотивацией), и теневой активности. Можно надеяться, что беспредел в сфере преступности, неста­бильность и непредсказуемость, препятствующие нормальной ин­вестиционной активности, есть результат глубокого социально-поли­тического и идеологического потрясения в обществе, и постепен­но их уровень будет снижен.

Более стабильным, скорее всего, окажется эффект разруше­ния системы финансово-ценовых паритетов, существовавших в со­ветской экономике (тоже, конечно, не идеальных), и низкого уровня дифференциации доходов населения на уровне Европы и Японии. За 4 года (1992-1995) в России сформировалась новая ус­тойчивая система межотраслевых ценовых пропорций (диспаритет­ных) и финансовых потоков. Образовался огромный разрыв в дохо­дах между отраслями, ориентированными на экспорт и на внутрен­ний рынок, и между различными слоями населения. В этом отноше­нии Россия стала типичной страной периферийного капитализма.

Институциональный вакуум. Уже принятие Закона о предприя­тии в 1987 г. и предоставление чрезмерной свободы государс­твенным предприятиям (а по сути их руководителям) без механиз­мов, обеспечивающих ответственность собственников, было новов­ведением, открывающим кран неконтролируемых процессов. Относи­тельно же решения (и объявления заранее, за два месяца, в но­ябре 1991г.) о либерализации цен разом по всей производствен­ной цепочке вряд ли можно сомневаться, что сохранение ка­ких-либо механизмов государственного регулирования, управляе­мости если и было целью реформаторов, то не первой и не второй по важности. Это типичный революционный акт. Главной целью бы­ло именно сделать перемены необратимыми. Концепция шоковой те­рапии лучше всего отвечала этой цели.

Если надо дать односложное определение перестройки и ра­дикальных "реформ" Б.Н.Ельцына, то можно сказать, что это по­пытка заменить по возможности всю систему институтов, опреде­лявших жизнь в Советском Союзе, системой институтов, выросших в странах Западной цивилизации, в уверенности, что такая "пе­ресадка" институтов быстро сделает жизнь в России столь же бо­гатой и социально благополучной, как в развитых государствах Европы и Америки. Эта замена, естественно, стала проводиться прежде всего в части официальных норм, устанавливаемых закона­ми или указами президента. Однако новые институты и пропаган­дируемые всеми СМИ новые образцы жизненного поведения противо­речили далеко не только навыкам деятельности и привычкам боль­шинства населения. Они не соответствовали межотраслевой и тех­нологической структуре производства. Производственный аппарат СССР создавался вне всякого влияния рыночных сил, и его струк­тура была очень далека от состояния рыночного равновесия.

Если либерализация цен и внешнеэкономической деятельности и могла не вызвать катастрофических диспаритетов и спадов про­изводства, то только при ее контролируемом государством поэ­тапном проведении - по мере исправления структурных диспропор­ций. Градуализм при проведении рыночной реформы был неустрани­мым условием ее успеха (хотя и не достаточным).

Для таких стран, как Чехия, Польша, Венгрия трансформация системы экономических и политических институтов в начале 90-х годов по типу Западной Европы воспринимались большинством на­рода как возвращение (хотя и трудное) к несколько забытым, но знакомым условиям по относительно близкой исторической памяти условиям. Для российского народа (за исключением относительно узкого слоя властной и интеллигентской элиты) новые условия и ценности оказались в резком контрасте со всем исторически при­вычным, что казалось нормальным и не требующим переосмысления. По глубине, скорости и неподготовленности произошедшие преоб­разования последнего десятилетия никак не менее масштабны и разрушительны, чем революция 1917 года.

Общее глубокое падение производства и жизненного уровня населения и в еще большей степени возникновение чрезвычайно резких разрывов в уровне доходов и имущества, не оправданных никакими представлениями о справедливости, а часто и правовыми нормами (коррупция, финансовые мошенничества и т.д.), привели к тому, что большая часть официальных институтов была дискре­дитирована в общественном сознании. Этому же способствовала официальная либеральная идеология, прямыми и косвенными мето­дами подрывавшая уважение к государству и веру в его способ­ность обеспечить право, справедливость, экономический прог­ресс. В результате нравственного и мировоззренческого раскола общества большинство его членов оказались дезориентированными.

Отвержение, непризнание институтов, массовое нарушение как формальных, так и неформальных правил и норм в результате радикальных реформ стали главной проблемой российской экономи­ки (да и самой государственности). Сюда относятся как массовое нарушение контрактов (наиболее массовый вид - неплатежи), так и финансовые махинации, коррупция чиновников и директоров и резкий рост всех видов уголовных преступлений. Эта неэффективность,  ненадежность  официальных  и  неофициальных институтов оказывает настолько сильное влияние на все стороны жизни об­щества, что ее с полным правом можно характеризовать как институциональный вакуум.

К его важнейшим причинам можно отнести также несоответс­твие новой системы (в основном заимствованной из американской) официальных норм и институтов структуре существующих произ­водственных мощностей и потребностям модернизации этой струк­туры. В результате большая часть производственных предприятий были поставлены в условия, когда они вынуждены нарушать юриди­ческие, а часто и моральные нормы, чтобы выжить. То же отно­сится и к отдельным людям. Это массовое положение оказалось моральным прикрытием, "оправданием" преступлений и в тех слу­чаях, когда речь не идет о выживании.

Немаловажное значение имела и установка реформаторов (иногда даже высказывавшаяся открыто) на максимально сжатые сроки приватизации, поскольку главной ее целью было создание не эффективной системы хозяйствования, а слоя собственников как социальной опоры реформы. "Обвальный" характер приватизации предопределил и ее поч­ти бесплатный характер (в среднем предприятия "раздавались" по цене в 20-30 раз меньше реальной стоимости их основных фон­дов), и соответственно массовые нарушения законов, на которые смотрели сквозь пальцы.

В средствах массовой информации появлялась концепция, согласно которой отсутствие свободы предпринимательской дея­тельности в Советском Союзе толкало предпринимательские талан­ты России на путь экономических преступлений и в теневую эконо-мику. Поэтому  не  следует ограничивать доступ к экономической деятельности тем, кто нарушал советские законы. В результате в процессе приватизации по фактам нарушений действующего законо­дательства правоохранительными органами РФ возбуждено свыше 80 тысяч уголовных дел. Всего с момента начала реформирования от­ношений собственности в этой сфере выявлено более 34 тысяч преступлений. Общая сумма хищений в особо крупных размерах превысила 250 млрд.долларов.

Из 500 крупнейших предприятий России около 80% продано на аукционах по цене менее 8 млн.долларов каждое. Из них цена 324 заводов (из 500) составила менее 4 млн.долларов США. Уралмаш (34 тысячи рабочих) продан за 3,72 млн.долларов, Челябинский металлургический комбинат (35 тысяч рабочих) - за 3,73 млн.долларов, Ковровский механический завод, обеспечивающий стрелковым оружием всю армию, МВД и спцслужбы (10,6 тысяч ра­бочих), продан за 2,7 млн.долларов; Челябинский тракторный за­вод (54,3 тыс. рабочих) продан за 2,2 млн.долларов. Для срав­нения - средняя хлебопекарня в Европе стоит около 2 млн.долла­ров, средний колбасный завод швейцарского производства - 3,5 млн.долларов; цех по разделке леса и выпуску вагонки швей­царского производства - 4,5 млн. долларов.

Реальная стоимость проданных предприятий, если оценивать рыночную стоимость аналогичных предприятий США и Западной Ев­ропы - более трлн. долларов США.

В законе РФ "О приватизации государственных и муниципаль­ных предприятий в РСФСР", принятом ВС РСФСР 3.07.91 г. (статья

17) записано: "определение начальной цены для продажи предпри­ятия по конкурсу (на аукционе) или величины уставного капитала акционерного общества" должно производиться "на основании оценки предприятия по его предполагаемой доходности (в случае его сохранения)".

Вопреки этому Госкомимущество уже с января 1992 г. разра­батывало методику оценки приватизируемых предприятий по оста­точной стоимости их имущества без учета инфляции. В результате многие десятки тысяч предприятий были проданы по ценам в 20-30 раз ниже их настоящей стоимости. А выручка за них в процессе приватизации составила 7,2 млрд.долларов.

За период 1994-1996 годов органами прокуратуры было опро­тестовано более 2600 незаконных правовых актов в этой сфере. Внесено почти пять тысяч представлений об устранении выявлен­ных нарушений, направлено в суды 1260 заявлений о признании недействительными актов и сделок по приватизации. Сотни долж­ностных лиц, допустивших злостное нарушение законов о привати­зации, привлечены к уголовной ответственности.

Приватизация стала "мощнейшим фактором криминального дав­ления на общество, провоцирующим очаги социальной напряжен­ности, вплоть до кровавых разборок" (Из выступления Зам. Генп­рокурора А.Т.Мельникова в Госдуме 5 июня 1997 г. - "Советская Россия" 7.06.97).

Государство во многих случаях было плохим собственником, и государственное имущество часто оправданно третировали как "ничейную собственность". Одной из главных целей приватизации было укрепление самого института собственности. Однако резуль­татом описанной выше реальности осуществления приватизации, естественно, стало не повышение уважения к правам собствен­ности, а их дискредитация в глазах общества, не их укрепление, а снижение их надежности.

В одних случаях это касается прав коллективов, отстранен­ных от справедливой приватизации или от реального влияния на дела предприятия, несмотря на значительную долю акций на руках у работников. В других - прав новых собственников (со сторо­ны), которых администрация и коллектив физически не пускают на территорию завода... Еще более часты случаи, когда новые собственники, будучи связаны с криминальными группировками, запугивают или физически устраняют директоров, отстаивающих права свои и трудового коллектива.

Подрыв обеспеченности прав собственности,  доверия к ним, - этот результат приватизации и стал скорее всего главным фак­тором, препятствующим потоку инвестиций (отечественных и зару­бежных) в большинство производственных отраслей.

Другая причина падения реальных инвестиций - появление за столь короткий срок на рынке ценных бумаг массива акций, ог­ромного по своей потенциальной стоимости. Это резко понизило ценность производственных мощностей и сделало бессмысленным их сохранение, а тем более расширение. Почти бесплатная "раздача" собственности по сути блокировала как частные, так и госу­дарственные инвестиции.

Контрольный пакет акций "Уралмаша" был продан всего за миллион долларов. А любая сколько-нибудь масштабная его ре­конструкция требует средств в сотни раз больших. С точки зрения частного инвестора: стоит ли тратить сотни миллионов дол­ларов, чтобы ходить в подручных у того, кто вложил всего мил­лион, и ничем не доказал свою способность управлять заводом? В то же время государственные инвестиции выглядели бы странно - как подарок сомнительной частной компании в условиях острой нехватки бюджетных средств.

Последствия либерализации цен и внешней торговли. В со­ветской экономике в послевоенные десятилетия практически все цены устанавливались государством и были достаточно стабильны. Ценовые пропорции поддерживались на таком уровне, чтобы нормы рентабельнос­ти к себестоимости в разных отраслях по возможности не сильно отличались от среднего уровня по всему народному хозяйству и доля убыточных предприятий в каждой отрасли была не велика. Эти правила ценообразования использовались как при редко про­водимых массовых пересмотрах цен, так и при текущих корректи­ровках в некоторых отраслях. Они соответствовали принципам це­новой политики - поддерживать относительно более низкие цены на топливно-сырьевые ресурсы и услуги транспорта и связи по сравнению с ценами на продукцию обрабатывающих отраслей. При этом в нефтегазовом комплексе прибыль не содержала достаточно высокой рентной составляющей, и кроме того такие капиталоемкие отрасли, как отрасли ТЭК и железнодорожный транспорт, как пра­вило, не покрывали своих инвестиций за счет собственных финан­совых средств. Их большая доля финансировалась как централизо­ванные капиталовложения.

Централизованный контроль за ценами в многономенклатурных отраслях с быстро обновляемым ассортиментом производимой про­дукции, таких как машиностроение, легкая и другие отрасли об­рабатывающей промышленности, не может быть столь же эффектив­ным, как в топливно-сырьевых отраслях или сельском хозяйстве. Поэтому за время между последовательными моментами массового пересмотра цен (1955, 1966-1968, 1982, 1991 годы) накаплива­лось значительное отставание уровня цен на топливно-сырьевые ресурсы от уровней цен в обрабатывающих отраслях. Во время массового пересмотра происходило "подтягивание" цен на энерго­носители и сырье до уровня цен в обрабатывающих от- раслях, "уползших вверх". Наиболее интенсивно такой процесс на­растания диспаритетов происходил в 1991 г., когда контроль за ценами в обрабатывающих отраслях, а затем и в розничной тор­говле, был значительно ослаблен. Тогда за один год цены на энергоносители "отстали" от остальных оптовых цен на 30%.

С января 1992 г. были освобождены от централизованного контроля цены на все товары, кроме энергоносителей. Цены энер­гоносителей оставались регулируемыми и были повышены в 5 раз. Не имея опыта управления ценами и информации о величине спроса и его зависимости от цен, предприятия стали повышать цены быстрыми темпами. Так, уже за первый же месяц - январь 1992 г. цены на промышленную продукцию повысились примерно в 5 раз. (т.е. в той же степени, как были повышены цены на энергоноси­тели).

В результате реформы 1992 г. произошел буквально взрыв не только инфляционного роста общего уровня цен, но и их структуры. Отраслевые уровни цен "разлетелись" вверх и вниз от среднего по народному хозяйству.

В первые годы реформы резко увеличился спрос на доллары для расширения импортных закупок, для вывоза легальных и тене­вых доходов, кроме того, доллар стал выполнять функцию одного из главных средств накопления. В результате обменный курс дол­лара к рублю сильно обгонял рост его покупательной способности (см.табл. 4.1). Стала быстро повышаться доходность экспорта. В

 

Таблица 4.1. Паритет покупательной способности (ППС) доллара по ВВП

и его обменный курс в рублях

 

1990

1991

1992

1993

1994

1995

ППС

0,71

1,47

23,4

231

922

2508

Обменный курс

0,67

0,67

192

932

2204

4554

Обменный

курс/ППС

0,94

0,46

8,2

4

2,4

1,81

---------------------

*) Госбанк СССР

 

первую очередь это коснулось топливно-сырьевых ресурсов и про­межуточной продукции - металлургии и химии.

Иллюстрацией фантастической доходности топливно-сырьевого экспорта в эти годы может служить средний экспортный доход от продажи тонны нефти в дальнее зарубежье в 1993 году - 60 дол­ларов. Приблизительно половина от этого дохода направлялась государству, половина оставалась у производителя. Естественно, это способствовало росту внутренней цены: сокращение внутрен­него спроса не вызывало опасений, наоборот, сокращение внут­ренних продаж было выгодно.

Одновременно с этим действие нескольких факторов привело к резкому снижению внутреннего спроса в целом, в том числе и на отечественную продукцию внутрен­него потребления не пригодную для экспорта, и как следствие, к падению относи­тельных цен на нее. Главные из этих факторов:

- резкое снижение вдвое доли заработной платы в национальном до­ходе и в доходах населения. Возник порочный круг: спад производства - рост открытой и скрытой безработицы - снижение заработной платы - сокращение внутреннего спроса - усиление спада производства. Рабочий класс России не имел традиций и опыта отстаивать свои экономи­ческие интересы. Рост оплаты труда в основном следовал за инфляционным по­вышением номинального минимума заработной платы. Т.к. последний существенно отставал от роста цен, реальная заработная плата резко понизи­лась. Сократилась и ее доля в денежных доходах населения. Если в 1990 г. доля фонда заработной платы в доходах населения сос­тавляла 70%, а в ВВП - 46,4%, то в 1995 г. соответственно 41% и 22,4%.

- резкий рост дифференциации доходов населения, снижение спроса на дешевые массовые потребительские товары и услуги;

- сокращение государственного заказа на продукцию военно­го назначения (в 1996 г. по сравнению с 1990 г.- в 7 раз);1)

------------------------

1) Оценка Центра экономической конъюнктуры.

 

- сокращение инвестиций в основной капитал и спроса на инвестиционные товары и услуги вследствие экономической неста­бильности и политической непредсказуемости, разрыва внешних и внутренних хозяйственных связей и ряда других факторов, сокра­щение большее, чем общее снижение объемов производства: в пер­вом полугодии 1997 г. их доля в ВВП составила 12% (для сравне­ния в 1990 г. - 23%). Их объем в сопоставимых ценах в 1996 г. составил 28% от уровня 1990 г.;

- неконкурентоспособность отечественных потребительских товаров, многих видов продукции обрабатывающей промышленности и сельского хозяйства по отношению к товарам, производимым в странах с более благоприятными природными условиями и более развитым потребительским промышленным комплексом.

Фактически именно в первые 4 года реформы, 1992-1995 гг., в период гиперинфляции, сформировалась новая финансово-ценовая структура российской экономики. Как видно из таблицы 4.2, именно в первую ("ударную") пятилетку цены на топливо и энер­гию, тарифы на грузовые перевозки выросли в два-три раза выше по сравнению со средним ростом цен (примерно в  4 тысячи раз). В то же время цены на продукцию машиностроения, легкой промышлен­ности, сельского хозяйства увеличились вдвое меньше, чем в среднем по народному хозяйству в целом. Соответственно, вдвое снизились реальные доходы населения. За этот период резко уве­личилась и дифференциация населения. Согласно официальной ста­тистике, отношение доходов верхнего и нижнего децилей возросло с 5,6 раз в 1990 г. до 13,5 - в 1995 г. Поэтому в таблицу 4.2 включен показатель среднего дохода по большинству семей - за вычетом 20% наиболее богатых. Из таблицы видно, что уровень жизни большинства населения (80%) сократился на 60%. На самом деле снижение уровня жизни еще больше, поскольку в советское время государство предоставляло гораздо больше дотаций для поддержания низких цен на продовольственные товары, составляю­щие большую часть рациона большинства семей, не говоря уже о


Таблица 4.2 Индексы цен и доходов населения (1995 и 2000 гг. - в дено­минированных рублях 1998 года*))

 

 

1995/1990

2000/1995

2000/1990

ВВП

4,16

4,14

17,2

Промышленность в целом

3,8

4

15,1

Цены приобретения

 

 

 

Электроэнергия

8,7

2,47

21,5

Топливная промышленность:

 

 

 

Газ

12,9

1,4

18,2

Уголь энергетический

8,5

2,5

21,2

Нефть

13,2

9

118

Мазут

12,2

4,7

57

Дизельное топливо

17,9

5,06

90

Бензин

8,53

4,45

38

Цены производителей

 

 

 

Черная металлургия

5,2

3,2

16,6

Цветная металлургия

3,6

4,8

17,2

Химическая и нефтехимическая промышленность

3,4

3,2

10,9

Машиностроение

2,4

3,33

8

Лесная, деревообрабатывающая и целлюлозно-бумажная промышленность

4

3,6

14,4

Промышленность строительных материалов

5,2

3,08

16

Легкая

2

3,6

7,2

Пищевая

3,4

4

13,6

Сельское хозяйство

1,93

4,08

7,9

Строительство (дефлятор оплаты работ по строительному подряд)

Транспорт (дефлятор тарифов на грузовые перевозки

3

8,8

4

2,35

12

20,7

Индекс потребительских цен

Розничные цены на продовольствие

4,6

3,94

4,1

4,03

19

15,9

Номинальный среднедушевой доход

Реальный среднедушевой доход

Среднедушевой доход 80% населе­ния за вычетом 20% с наиболь­шими доходами

Реальный среднедушевой доход

80% населения

2,4

0,52

1,89

0,41

4,25

1,04

4,2

1,025

10,2

0,54

7,93

0,42

 

*) В неденоминированных рублях рост  цен за период 1990-1995 гг.

составил соответственно: по ВВП - 4,16 тысяч раз, по промыш­ленности - 3,8 тысяч раз и т.д.


бесплатных услугах здравоохранения, образования и т.д., за ко­торые теперь многим приходится платить.

 Таблица 4.2 показывает также, что индексы роста цен за пятилетие 1996-2000 гг. гораз­до более кучно группируются вокруг среднего значения (4 раза). Государство пытается ограничить рост монопольных цен на газ, электроэнергию, транспортные тарифы, непомерно вырвавшихся вперед в гиперинфляционной гонке, а также сдерживает повышение курса доллара, с целью подавить инфляцию. Несмотря на то, что во "второй либеральной пятилетке" индексы этих цен были ниже среднего темпа, все же в целом за десять лет рост этих ценовых показа­телей оказался выше, чем в среднем по народному хозяйству (20-21 раз при среднем индексе по ВВП 17, по промышленности в целом - 15 раз. Несопоставимым с другими ценами остается во второй пяти­летке уровень цен на нефтепродукты. За 10 лет в среднем они выросли примерно в 65 раз. 1)  Индексы цен на продукцию машиностроения, легкой промышленности и сельского  хозяйства  остаются

вдвое более низкими, чем индексы общего уровня цен (ВВП, про­мышленности в целом).

--------------------

1) Цены на сырую нефть возросли чуть не вдвое больше. Причина отсутствия связи тех и других цен состоит в том, что большая часть сырой нефти, используемой внутри страны, не яв­ляется конечным продуктом, реализуемым на конкурентном рынке, а передается на нефтеперерабатывающие предприятия по транс­фертным ценам внутри одной вертикально-интегрированной компа­нии. Часто с промежуточной продажей аффилированной компании, зарегистрированной в офшорной зоне.

Теоретически нельзя однозначно утверждать, что рост от­носительного уровня цен в той или иной отрасли означает обяза­тельно улучшение ее финансового положения. Для ответа на воп­рос, улучшилось оно или ухудшилось, следовало бы сравнить при­быль, оставшуюся у предприятий после уплаты налогов, с потреб­ностью в финансовых средствах (включая восполнение оборотных средств, которое не учитывается в себестоимости, но в услови­ях инфляции может составлять весьма внушительную часть текущих издержек производства). Значительные трудности представляет не только оценка потребности в финансовых средствах, но в нынеш­них условиях России - даже оценка тех финансовых средств, которыми располагают предприятия, поскольку большой размах при­няли безденежный оборот (бартер, неплатежи, векселя), расплата "налом", а также искажение информации о затратах и реализации продукции (особенно посредническими фирмами) с целью ухода от налогов. Поэтому непосредственно повышение (снижение) нормы рентабельности в отрасли еще не говорит об улучшении (ухудше­нии) ее финансового положения.

Однако резкое (в несколько раз) повышение относительного уровня цен на ее продукцию все же с большой вероятностью сви­детельствует, что отрасль можно считать "богатой", экономи­чески сильной. И наоборот, снижение относительной цены означа­ет, что данная отрасль "бедная" и "слабая". Эта интерпретация подтверждается обратной зависимостью процента спада производс­тва в отраслях с индексом роста цен на их продукцию [22, с. 31-34]. приведем наиболее выразительные индексы физического объема продукции 1995 г. по сравнению с 1990 г. (%):

вся промышленность       50

электроэнергетика        80

топливная промышленность 69

машиностроение           40

легкая промышленность    19

пищевая промышленность   53

В сельском хозяйстве производство по сравнению с 1990 г. составило в 1995 г. - 67%, в 2000 - 63%. Меньшее сокращение, чем в промышленности объясняется прежде всего натурализацией большой части сельскохозяйственного производства. Значительная часть сельскохозяйственной продукции производится для внутри­семейного потребления. Это подтверждается тем, что продукция пищевой промышленности сократилась вдвое. На продовольственном рынке она была замещена импортом. Еще больше сократились за­купки сельскохозяйственной продукции легкой промышленностью. В общем розничном обороте 1995 г. доля импортных товаров соста­вила 54%.

Что разрушение ценовых пропорций советского периода в первую пятилетку реформ привело к финансовым диспаритетам, это наиболее убедительно подтверждается вполне значимой корреляци-


                                                    Таблица 4.3 

Отношение среднемесячной заработной платы по  отраслям  к среднероссийскому уровню (%).

 

 

1990 г.

1995 г.

2000 г.

Всего в экономике

100

100

100

Вся промышленность

103

112

123

Электроэнергетика

121

209

180

Топливная промышленность

148

257

300

Черная металлургия

117

136

158

Цветная металлургия

146

225

278

Химическая и нефтехимическая

97

108

118

Машиностроение и металлообработка

101

85

95

     Лесная, деревообрабатывающая,

целлюлозно-бумажная

102

96

90

Промышленность строительных материалов

105

111

95

Легкая

82

54

54

Пищевая

104

118

108

Сельское хозяйство

95

50

40

Строительство

124

124

126

Транспорт

115

156

150

Финансы, кредит, страхование

135

163

224

Управление

120

107

120


 

ей изменения ценовых соотношений с отношением средней зарплаты в отраслях к средней по экономике в целом (табл. 4.3). За пе­риод 1990-1995 гг. это отношение (относительная заработная плата) в ТЭК повысилось в 1,75 раза (по нефтегазовой промыш­ленности - в 2 раза), в сельском хозяйстве снизилось в 2 ра­за, в легкой промышленности - на 35%.

В последующем пятилетии (1996-2000) межотраслевые пропор­ции заработной платы в большинстве отраслей стабилизировались. Однако в топливной промышленности отношение к среднему уровню оплаты труда еще повысилось и достигло 300%, а в сельском хо­зяйстве еще снизилось - до 40%.

Представление о доходах экспортного (в основном топлив­но-сырьевого) сектора и их значении для российской экономики дают оценки выручки нефтяного комплекса в 2000 и 2001 гг. и ее распределении [46].

В 2000 и 2001 гг. нефтяные компании получили от экспорта и реализации продукции на внутреннем рынке (без учета сырой нефти, использованной для переработки на отечественных НПЗ) общей выручки соответственно 1346 и 1418 млрд. руб., или около 48 млрд. долларов ежегодно. При этом материальные и трудовые затраты компаний на добычу, переработку, транспортировку сос­тавили примерно 350 и 403 млрд. рублей, а действующие налоги и отчисления в социальные и иные фонды - 409 и 506 млрд. руб.

После уплаты налогов в распоряжении нефтяных компаний и фирм - посредников осталось, по нашей оценке, 587 и 509 млрд. рублей или 20,9 и 17,1 млрд. долларов. Таким образом, общая сумма доходов нефтяников и посредников до уплаты налогов, ко­торая делится между ними и государством, составляла огромную величину, близкую к 1000 млрд. рублей или 34-35 млрд. долла­ров. Доля налогов в ней составляла в 2000 г. 41%, в 2001 г. - 50%. Сравним эту долю с долей налогов, которые платят все российские фирмы и предприятия, в сумме их доходов до уплаты на­логов: в 2000 г. - 46%, в 2001 - 57%. Как видим, доля налогов в доходах нефтяного комплекса ниже, чем по экономике в целом.

Прибыль нефтяного комплекса составила половину всей суммы прибыли, получаемой российской промышленностью. Причина исключительно высоких прибылей, которые получают нефтяные компании в том, что их доходы состоят в основном из ренты природных ресурсов, которые эти компании используют. Согласно закону РФ "О недрах" (статья 1.2), недра и содержащи­еся в них полезные ископаемые, энергетические и иные ресурсы являются государственной собственностью. Рента - это доход собственника, т.е. государства. В нашем законодательстве нет понятия ренты, хотя необходимо различать нормальную прибыль на капитал компании, которая должна облагаться единым для всех отраслей налогом, и сверхприбыль, или дополнительный доход (ренту), которым распоряжается государство. При этом можно ис­пользовать опыт Великобритании и Норвегии. Там введено понятие дополнительного дохода (ренты) нефтяных компаний, который об­лагается налогом по повышенной норме.

По нашей оценке, нефтяная рента в России составила в 2000 и 2001 гг. соответственно 821 и 812 млрд. рублей или 29,3 и 27,3 млрд. долларов. То обстоятельство, что рента представляет собой доход от собственности государства, не означает, что рента должна полностью изыматься в госбюджет. Возможно, в нас­тоящее время реалистичнее ставить задачу о некотором совмест­ном контроле государства и нефтяных компаний за ее использова­нием. В любом случае первое и обязательное условие заключается в прозрачности финансовых потоков, проходящих через нефтяные компании, доступность информации о них для общественности. Ведь все граждане России - собственники российских недр. Пока это условие далеко не выполняется. Сбор информации о доходах нефтяных компаний и "Газпрома" можно определить как экономи­ческий детектив.

О целесообразности контроля государства за расходованием этих средств свидетельствуют следующие факты. В настоящее время нефтяные компании <проедают> нефтяные запасы России, при­рост добычи нефти превышает прирост разведанных запасов нефти. Степень износа основных производственных фондов в нефтедобыче оценивается в 55%, в нефтепереработке - 80%.

Система налогов на доходы нефтяных компаний должна обес­печивать возможность и стимулировать направление достаточного объема финансовых средств из ренты на поддержание и развитие нефтяной промышленности.

Но не менее важно, чтобы нефтяные и газовые миллиарды пошли на восстановление и развитие "прорывных направлений на­учно-технического развития в других отраслях. Без них у России нет шансов вырваться из заколдованных кругов периферийного ка­питализма.

Как уже отмечалось, в результате сложившегося диспаритета цен "слабые" отрасли попадают в порочный круг: низкая рен­табельность или убыточность - отсутствие инвестиций (собствен­ных и привлеченных) - невозможность модернизации и повышения эффективности - низкая рентабельность.

Легальные и нелегальные потоки финансовых средств, изыма­емых из первого сектора производственной и посреднической эли­той второго сектора и используемых узким слоем сверхбогатых семей на строительство коттеджей, приобретение престижных ав­томобилей и вилл за рубежом, на политические "игры" и борьбу с конкурентами или оседающих в зарубежных банках, составляют от четверти до трети ВВП. Такую же долю от ВВП, согласно много­численным оценкам, составляли все оборонные расходы в Советс­ком Союзе в 80-е годы, когда ему приходилось обеспечивать во­енный паритет с США. Надо конечно напомнить, что в Советской России эта нагрузка ложилась на вдвое более высокий душевой объем производства.

В России 90-х годов глубокие ценовые и финансовые диспа­ритеты между первым и вторым секторами и порождаемая ими "вне­экономическая нагрузка" привели к небывалому распространению бартера и других форм "товарно-безденежных" отношений (эта своеобразная черта, - так сказать, "вклад России" в модель пе­риферийного капитализма) и теневой экономики. (см., напр., [47]).

Одним из немногих экономистов, кто предсказал разруши­тельные результаты "форсированной" либерализации российской экономики, и едва ли не единственным, кто правильно указал их основную причину, был Ю.В.Яременко. В статьях [48], [49] в ка- честве такой причины он называет "крайнюю качественную неодно­родность" технологической и производственной структуры нашей экономики, которая возникла вследствие многолетней "беспреце­дентной внеэкономической нагрузки". В народном хозяйстве наря­ду со сверхсовременными технологиями имеются "целые отрасли, построенные на базе либо отсталых, либо не завершивших свое формирование, но в любом случае, ресурсорасточительных техно­логий". При переходе к свободным ценам в этих условиях система экономических связей "просто развалится как карточный домик". Давление мирового рынка вызовет "увеличение экспорта сырья и энергоресурсов" и "лавинообразный сброс выпуска продукции обра­батывающих отраслей".

В результате описанных изменений ценовой структуры эконо­мика разделилась на два сектора, как положено периферийной стране: 1) сектор "сильных", "богатых" отраслей, имеющих воз­можность экспортировать большую часть своей продукции, и 2)

Таблица 4.4. Доли добавленной стоимости отраслей в ВВП *) (%)

(в текущих ценах)

 

1990

2000

1. Промышленность, сельское хозяйство, строительство

60

41,4

2. Торговля, включая розничную, оптовую, внешнюю

5,2

18,7

3. Финансы, кредит, страхование

0,8

1,4  1)

4. Общая коммерческая деятельность по обеспечению функционирования рынка

0

3

5. Посреднические услуги (п.2+п.3+п.4)

6

23,1

*) [9, с. 282, 292]

1)      Госкомстат РФ в сборниках по национальным счетам при­водит явно резко заниженные данные по доходам отрасли "финан­сы, кредит, страхование". Например, на 2000 г. эти доходы оп­ределяются в 99 млрд.руб. [9, с. 292], в то время как только увеличение собственного капитала банков (не считая всех других финансовых структур и неинвестиционных расходов банков) за этот период составило 136 млрд.руб. См. ниже.

 

сектор "слабых", "бедных" отраслей, ориентированных на внут­ренний рынок.

К первому сектору примыкают отрасли посреднических услуг. Заметим, что за десятилетие 1990-2000 гг. ВВП России в

сопоставимых ценах сократился на 38%, так что доходы посредни­ческих отраслей в сопоставимых ценах возросли в 2,4 раза. Это согласуется с оценкой роста расходов на торгово-посредническую деятельность большинства отраслей производства в 25-30% [13, с. 46-47]. При этом объемы их услуг в физическом выражении резко сократились, так что рост доходов произошел только за счет резкого повышения цен на эти услуги.

Впечатляющими являются данные о доходности банковской де­ятельности, которые регулярно публиковались в периодической печати до кризиса 1998 г. Так, прибыль на единицу собственного капитала 200 крупнейших банков (см. [50], [51])в 1996 и 1997 гг. составляла соответственно 53 и 30%, в то время как в мате­риальном производстве отношение сальдированного финансового результата (разности прибылей и убытков) к объему производс­твенного капитала снизилось почти до нуля. После кризиса 1998 г. данные о прибылях банков перестали публиковаться.

Скорее всего, так же как в других периферийных странах, надо определять первый (привилегированный) сектор российской экономики как экспортно-финансовый.

Возникшие в результате либерализации и обвальной (и кри­минальной) приватизации диспаритеты между секторами привели к быстрому росту дифференциации личных доходов населения (тоже характерному для периферийной страны).

Судя по официально публикуемому Госкомстатом отношению крайних децилей - 13,5 раза и квинтилей - 8  [52,  с.  225], далеко превосходит страны ЕС,  но все же значительно ниже, чем в странах Латинской Америки (в 1990 г. эти отношения составляли 3,6 и 2,8 [53, с.115]. Однако имеются значительные сомнения в надежности оценки этого показателя, который рассчитывается по данным выборочного обследования семейных бюджетов. В эту вы­борку не попадают наиболее богатые семьи, так что среднедушевой доход по выборке составляет лишь 50-65% от дохода, фиксируемо­го по Балансу денежных доходов и расходов населения (БДДРН) [54, с. 43- 47], [55, с. 6-7], [56, с. 4 и 24]. Естественно предположить, что большая часть доходов, не отраженных в ин­формации обследований семейных бюджетов, получают семьи нес­кольких высших децилей распределения. Если допустить, что треть этой суммы, т.е. 10% от суммы личных доходов по БДДРН, получают семьи высшего дециля, то отношение децилей повысится с 13,5 до 18. А.В.Суворов, используя более сложные методы мо­делирования, получил гораздо более высокую оценку отношения децилей: для 1998 г. - 26,2 [57, с.252-253].

Данные относительно открытости современной российской экономики, где государство фактически отказалось от защиты отечественного производителя, об утечке капитала (законной и незаконной) достаточно хорошо известны. Мы их опускаем ради экономии места в статье приходится их опустить.

 

 

Литература к разделу 4

1. Знания на службе развития. Отчет о мировом развитии 1998-1999 гг. - Москва, Изд-во "Весь мир", Всемирный банк, 1999 г.

2. На пороге 21 века. Доклад о мировом развитии 1999-2000 гг. - Москва, Изд-во "Весь мир", Всемирный банк, 2000 г.

3. David Paul A. Just How Misleading are Official Exchan­ge Rate Conversion? - "The Economic Journal, 1972, Sept.

4. Суворов Н.В. Методология и инструментарий прогнозиро­вания межотраслевых связей и динамики современной российской экономики. - Диссертация. М, ИНП РАН, 1999 г.

5. Волконский В.А., Кузовкин А.И. Вопросы межстрановых сопоставлений энергоемкости ВВП и цен на энергоносители. - "Проблемы прогнозирования", 2001, N5.

6. Яременко Ю.В. Структурные изменения в социалистичес­кой экономике. - М. Мысль, 1981.

7. Глазьев С.Ю.  Экономическая теория технического разви­тия. - М. Наука, 1990.

8. Лист Ф. Национальная система политической экономии. СПб, изд. А.Э.Мертенс, 1891.

9. Российский статистический ежегодник 2001. Стат сб. - Госкомстат России, М. 2001.

10. Социально-экономическое положение России. Январь 2002 г. - Госкомстат России, М. 2002.

11. В.Г.Хорос. Вместо введения. - "Постиндустриальный мир: Центр, периферия, Россия". Сборник 2. - М., ИМЭМО, 1999.

12. Попов В.В.  Три капельки воды: заметки некитайца о Ки­тае - М., "Российская экономическая школа", 2001 г.

13. Смолл Д . Латиноамериканский мятеж против МВФ начался.

- Информационный  бюллетень "Шиллеровского Института в Москве",

М., вып.1, 1992.

14. Kaminsky G, Lisondo S., Reinhart C. Leading Indicators of Currency Crises. - JMF Staff Papers, Vol. 5 N1, March 1998.

15. Макушкин А. Уроки азиатского кризиса и Россия. - "Свободная мысль", 1998, N6.

16. Le Pors A. Les transferts Etat-Industrie en France et

dans les pays occedentaux.  - In: "Notes et etudes documentai­res, 1976.

17. Е. Ранверсе. Финансирование оживления экономики: французская финансовая система в 1945-1949 гг. "Денежные и фи­нансовые проблемы переходного периода в России. Российс­ко-французский диалог". М., "Наука", 1995.

18. Что делать? Концепция возрождения России. - Ассоциа­ция независимых ученых "Россия XXI, М., УРСС, 1998.

19. Вл.  Соловьев.  Оправдание добра. - "Сочинения в двух томах", т. I, М. Мысль, 1990.

20. Дж. Гелбрейт. "Новое индустриальное общество", М. "Прогресс", 1996.

21. Дж. Гелбрейт. "Экономические теории и цели общества",

М. "Прогресс", 1976.

22. Волконский В.А., Гурвич Е.Т., Кузовкин А.И. Ценовые и финансовые пропорции в российской экономике. - "Проблемы прог-

нозирования", 1997, N3.

23. А.Л.Вайнштейн,"Цены и ценообразование в СССР в восс­тановительный период 1921-1928 гг.", М,"Наука",1972.

24. Дж.Росс "Почему экономическая реформа в Китае увенча­лась успехом, а в Восточной Европе потерпела крах?, рукопись, сент.1992 г,; "Тактика и стратегия экономической реформы", ру­копись, дек. 1992г.

25. Кара-Мурза С.Г.  Советская цивилизация. Книга вторая. От великой Победы до наших дней. - М., Алгоритм. 2001.

26. Кара-Мурза С.Г. Село, которое сегодня уничтожают. - "Правда", 1993, 1 апреля (N 62).

27. Волконский В.А., Пирогов Г.Г. Российская экономика на распутье. - "Новый мир", 1996, N 1,

28. Aldrich H.E. "Organizations and Environment. Englewo­od Cliffs, N.-J. 1979.

29. Marsden P.V., Nan L.(eds.) "Social Structure and Net­work Analysis", Beverly Hills, 1982.

30. Chandler A.D."The Visible Hand: The Managerial Revolution in American Business" Cambridge, Mass. 1979.

31. Hannan M.T., Frecman J.H. "The population, ecology or

organizations", Am.J. of Soc., 1977.

32. Pfeffer J., Salanci K.J. "The External Control of Or­ganizations: A Resourse Dependence Perspective", N.-Y., 1978.

33. "Япония: экономика, общество и научно-технический прогресс", М. 1988.

34. Окумура  Х.  "Корпоративный  капитализм  в   Японии",

М.,"Мысль", 1986.

35. Государственно-монополистическое регулирование в Япо­нии. М. "Наука", 1985.

36. Пребиш Р. Периферийный капитализм: есть ли ему аль­тернатива? - Ин-т. Латинской Америки РАН, М., "Мысль", 1992.

37. Ярошевский  Б.Е.  Теория  периферийной экономики.  М.

1973.

38. Ростоу В.В.  Стадии экономического роста. - Нью-Йорк, изд. Фредерик А.Прегер, 1961.

39. Ланьков А.Н. Конфуцианские традиции и ментальность современного южнокорейского горожанина. - "Восток", 1996, N1.

40. Авдокушин Е.Ф. Хозяйственный механизм Китая. - В сб. "Планируемая рыночная экономика" М., Изд.ГП Редакция газеты "Экономическая газета", 2000.

41. Маляров О.В. Роль государства в переходной экономике: опыт Индии. - ж. "Экономическая наука современной России", 2000, N 2.

42. Окрут З.М., Фам За Минь. Модели экономического разви­тия Южной Кореи: путь к процветанию. - М., Финансы и статисти­ка, 1992.

43. Корпоративное управление в переходных экономиках: ин­сайдерский контроль и роль банков. - СПб, Лениздат, 1997.

44. Е.Леонтьева.  Как управляются с монополией в Японии. - "Знакомьтесь - Япония", 1994, N3, с.35.

45. World Competitivenes  Year-book& - Basel, 2001.

46. Волконский В.А.,  Кузовкин А.И. Нефть: что это значит

- владеть своими богатствами? - "Экономист", 2002. N...

47. Волконский В.А.  Институциональные проблемы российских реформ. - М., Диалог - МГУ, 1998.

48. Яременко  Ю.В.  Экономика  ханжества.   -   "Правда",

1.09.1990.

49. Яременко Ю.В. Правильно ли поставили диагноз? - "Эко­номические науки", 1991, N1.

50. Финансовые известия , 1996,N79 от 13.08.96.

51. Финансовые известия, 1997, N 60 от 14.08.97.

52. Социально-экономическое положение России. 2001 год. - Госкомстат России, М., 2001.

53. Народное хозяйство СССР в 1990 г.  - Госкомстат СССР,

М., 1991 г.

54. Суворов А.В., Ульянова Е.А. Денежные доходы населения России: 1992-1996 гг. - "Проблемы прогнозирования", 1997, N6.

55. Майер В.Ф., Ершов Э.Б. Методологические и методичес­кие проблемы определения уровня, объема и дифференциации дохо­дов населения. - Материалы к докладу на Ученом Совете ВЦ УЖ

28.12.1998. М., 1998.

56. Мониторинг социально-экономического потенциала семей за I,II,III, и IV кварталы 1996 г. - Госкомстат РФ, Минтруда РФ, М., 1997.

57. Суворов А.В.  Доходы и потребление населения: макроэ­кономический анализ и прогнозирование. - М., МАКС Пресс, 2001.

58. Герман Ван дер Вее. История мировой экономики: 1945-1990. - М., "Наука", 1994.

 


Раздел 5. Проблема преодоления российского раскола.

В разделах 1 и 2 подробно обосновывался тезис о том, что необходимым условием сохранения общества, народа, государства является достаточный уровень духовного единства. Для современ­ной России это особенно актуально. Фундаментальной причиной ее неспособности восстановить разрушающуюся экономику и дееспо­собность государства служат глубокие духовно-идеологические расколы.

Первая линия раскола связана с превращением России (по ряду экономических и иных параметров) в страну периферийного капитализма: это раскол на "патриотов" и "западников". Вопрос,  отнюдь не решенный окончательно: если западная цивилизация такая богатая и успешная, то возможно самое  мудрое  -  не отстаивать во что бы то ни стало сохранение своего  духовного и  идеологического   своеобразия, признать нашу  цивилизацию "устаревшей",  "неудачной",  а нашу историю - цепью трагических ошибок и преступлений? Может быть, правы либеральные социологи, которые делят все общества на ци­вилизованные - те, которые восприняли западные стандарты и ценности, и традиционные - все остальные. И видя непреодолимое распространение западной доминанты, многие задаются вопросом: можно ли сопротивляться Прогрессу? И нужно ли?

Исходя из приоритетной ценности для человечества тех ве­ликих духовных богатств, которые накоплены незападными цивили­зациями, в частности, российской, в архетипах их культуры, ре­лигии, типе общения и т.д., мы считаем, что позиция их сохра­нения и потому противостояния разрушительной экспансии "эконо­мической цивилизации" в настоящее время оправдана не только для патриотической, но и для интернационально ориентированной части духовной и интеллектуальной элиты.

Можно сразу предвидеть тревогу наших либералов-западни­ков: о каком противостоянии идет речь? Возвращаемся к квасному патриотизму и борьбе с космополитизмом? - Нет, речь идет о за­щите многообразия духовной "среды обитания" человека, многопо- лярного мира, о диалоге живых цивилизаций. А чтобы был возмо­жен диалог, с каждой стороны должен быть Субъект, осознающий себя как некую духовную целостность.

Вторая линия раскола проходит между сторонниками социа­лизма (или коммунизма) и патриотической частью их противников. Духовной основой последних чаще всего служит христианство, точнее, православие. Данный раздел будет посвящен непростым вопросам о возможности и необходимости их  сближения( близкая постановка вопроса дана в  [1,  с.5-9],  см.  также[2, с. 30, 35]).

Очевидно, речь не может идти об идеологии, устраняющей различия основных исходных предпосылок, определяющих мироощу­щение людей, вера которых основана на откровении Бога, и при­верженцев научно-материалистического взгляда на мир. Эти раз­личия коренятся в значительной мере в массовых установках, оп­ределяемых типом культурных традиций и систем воспитания и да­же закрепленных в различии психологических типов. Видимо, речь должна идти о создании атмосферы взаимного признания серьез­ности и ценности тех оснований, на которых основана вера их оппонентов, искреннего признания возможности собственного не­полного, недостаточно глубокого понимания этих оснований и на этой базе признания возможности и необходимости союзнических отношений во имя общих важнейших целей.


 

Раздел 5. Проблемы преодоления российского раскола.

5.1. О родстве социализма и христианства.

До последнего времени в удивительном единодушии как сто­ронники социализма и создатели его идеологии, так и его про­тивники доказывали его несовместимость с духом христианства и представляли эти учения в качестве "естественных" антагонистов. Что касается социализма XIX - XX вв., то читая такое об­винение в работах достаточно глубоких интеллектуалов, даже чувствуешь себя неловко, - настолько очевидна его политическая предвзятость и необъективность (видимо, не всегда ими осозна­ваемая). Ведь весь сначала антицерковный, а потом и антирели­гиозный пафос создан отнюдь не социалистами. Долгое время это было, пожалуй, главное течение (main stream) в европейской культуре. Вспомним вольтеровское "Раздавите гадину!"

Мне представляется, что одной из серьезных причин расп­ространения атеизма и ослабления влияния христианства в пос­ледние столетия является слабое участие христианских церквей и общин в формировании социально-экономического устройства об­щества.

Как уже говорилось, в новое время в "экзистенциальный центр" во все большей степени стали входить проблемы устройс­тва общества и отношений между личностью и обществом, лич­ностью и государством, личностью и могущественными элитарными группами и корпорациями, определяющими духовную и социальную жизнь людей в обществе. Церковь не восприняла эту проблематику как свою главную заботу. Снижается ее роль в одухотворении, просветлении тех общественных учений, которые сейчас оказывают столь мощное воздействие на движение всей человеческой истории и на повседневную жизнь большинства обитателей земли. Возмож­но, это было оправдано, но в результате она утратила инициати­ву, и ее влияние стало ослабевать.

Традиционно церковь дистанцировалась от этих проблем, считая, что человек с его ограниченным разумением не в состоя­нии изменить извечно установленный Богом миропорядок. Попытки такого рода - это искушение, аналогичное искушениям, отвергну­тым Христом в пустыне. А единственно надежным путем к совер­шенствованию общества является укрепление веры и нравственнос­ти отдельного человека. Это соответствовало отсутствию знаний о такой сложной системе, какой является общество, а с другой стороны, соответствовало медленным темпам изменения социаль­но-экономических условий, что позволяло не думать об их комп­лексных изменениях, придерживаясь позиций разумного консерва­тизма.

В новое время с невиданным ускорением развития науки, экономики, изменений в социальном устройстве перед обществом (прежде всего перед государством) возникало все больше возмож­ностей выбора конкретных решений и общего направления политики в этой сфере. Становилось все более необходимым их идеологи­ческое и научное обоснование. Соответствующие требования об­щество предъявляет и к религиозным учениям.

По мере того, как вопросы социально-экономического уст­ройства общества приобретали все большее влияние на жизнь на­родных масс и массы все больше приобщались к политической жиз­ни, на Западе усиливалось и внимание церкви к социальным проб­лемам. В конце XIX в. Ватиканом была провозглашена новая соци­альная политика. Появились собственно политические партии, связанные с клерикальными кругами, - христианско-демократичес­кие и христианско-социальные.

Параллельно шел процесс наполнения духовным, смысловым содержанием самой человеческой Истории, независимо от участия в ней церкви. Людей вдохновляют и опьяняют идеи бесконечного, преодолевающего все барьеры научно-технического прогресса, со­вершенствования общественного устройства, воспитания на этой основе нового человека.

Социализм стал набирать силу как стремление идеологически оформить эту новую духовность и ответить на потребность време­ни, на которую не смогла ответить церковь. По своим оконча­тельным, фундаментальным ценностям это новое духовное движение очень близко к христианству. А его тесная связь с актуальными социально-экономическими и политическими проблемами давала ему возможность стать частью или развитием  христианского  учения, его "разверткой" в проблематику общественного устройства. Од­нако история судила иначе. Идеология научного социализма, за­родившись на Западе, сделала своим богом социально-экономичес­кий Прогресс и стала более радикальным противником религии, чем сама западная культура.

Как известно, и в Священном Писании (и в Ветхом, и в Но­вом Завете), и в реальной жизни христианских общин очень много элементов социализма. Уже во времена молодого Маркса, в эпоху интенсивного интереса к идеям социализма их генетическая связь с христианством считалась общепринятым фактом, первые христи­анские общины обычно назывались коммунистическими.

Стоит вспомнить, как сурово покарал Моисей свой народ за то, что он поклонялся золотому тельцу. "И он сказал им: так говорит Господь, Бог Израилев: возложите каждый свой меч на бедро свое, пройдите по стану от ворот до ворот и обратно, и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего, и сделали сыны Левиины по слову Моисея" (Исх. 32, 27-28).

Благая Весть Христа была для страждущих, плачущих, крот­ких, нищих духом, алчущих и жаждущих правды: весть о том, что царство неправды, царство властных и богатых не вечно, что последние станут первыми. Ветхозаветный пророк Исайя говорил словами Господа: "Награбленное у бедного - в ваших домах. Что вы тесните народ Мой и угнетаете бедных? (Ис. 3,14-15) А вот слово пророка Амоса о грядущем суде Господа над нечестивыми, которые "алчут поглотить бедных и погубить нищих" (Амос, 8,4).

Главный завет всех мировых религий состоит в том, что следует отрешиться от заботы о своем личном благополучии. В этом смысл и заповедей, жить, как птицы небесные, которые "не сеют, не жнут, не собирают в житницы" (Мф. 6,26), и "всякому просящему у тебя давай и у взявшего твое не требуй назад", "благотворите и взаймы давайте, не ожидая ничего" (Лк. 6, 30-35). Смысл в том, чтобы выше своего блага ставить благо об­щее: "пастырь добрый полагает жизнь свою за овец. А наемник, не пастырь, видит приходящего волка и оставляет овец и бежит"(Ин. 10, 11-12). Мы, люди рационалистического, по сути за­падного воспитания, с юности привыкли некритично принимать насмешливое рахметовское отношение к жертве: "Жертва - это са­поги в всмятку". Мы не задумываемся, что только жертвуя своим частным, во имя общего, надличностного, человек может стать владельцем всего мира, приобщиться жизни Вселенной. В этой главной цели - снятия отчуждения человека от мира, от общест­ва, от человечества - коммунизм является наследником всех ми­ровых религий, в первую очередь, христианства.

И разве равенство всех перед Богом, христианское братс­тво, опыт жизни церковных общин, готовность к самопожертвова­нию во имя правды, в борьбе со злом и неправдой - разве все это не воспринято социалистическим движением и не важнее всех временных проблем, породивших разрыв и взаимное неприятие двух идейных течений? Коммунизм должен и может быть наследником христианства, в первую очередь, православия. Отказ от этого наследства в исторических масштабах времени был ошибкой.

Часто на вопрос, в чем состоит то новое, что внесло в ис­торию человечества христианство, отвечают: главное - возникла свободная человеческая личность. Но это явно ответ либера­ла-западника. Думаю, Ф.Ницше ответил бы на это, что уже арго­навты в Древней Греции выбирали свой героический путь как сво­бодные личности. Духовная революция Христа заключена в словах "любовь к ближнему". Победитель - не богатый и властный, а тот, кто полон любви, любви даже к нищему и слабому. Разве не прямо из христианства выросли строки Н.А.Некрасова

"От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови,

Уведи меня в стан умирающих

За великое дело любви"?

И разве они не прямая предтеча революционного социализма? Осознав и приняв свое происхождение от христианства,  со-

циализм мог бы в союзе с ним выполнять его роль идейного тече­ния, направляющего и исправляющего ход истории, принимающего разные обличия в разные эпохи, но хранящего преемственность в течение веков и тысячелетий.

Н.А.Бердяев пишет: "В социально-экономической системе коммунизма есть большая доля правды, которая вполне может быть согласована с христианством, во всяком случае, более, чем ка­питалистическая система, которая есть самая антихристианская". [3, с. 150].

В нашей уверенности, что идея социализма может и должна быть очищена, преображена (а для этого "легализована", "реаби­литирована"), мы можем опереться на авторитет Сергия Булгако­ва. В 30-е годы, уже увидевши большевистскую реализацию социа­листической идеи, он писал, что можно и нужно отделить социа­лизм христианский от социализма безбожного. " В православном предании, в творениях вселенских учителей Церкви (св. Василия Великого, Иоанна Златоуста и др.) мы имеем совершенно доста­точное основание для положительного отношения к социализму, понимаемому в самом общем смысле как отрицание системы эксплуатации, спекуляции, корысти". Там же С.Булгаков приводит слова Достоевского "православие есть наш русский социализм", и до­бавляет "Он хотел этим сказать, что в нем содержится вдохнове­ние любви и социального равенства, которое отсутствует в без­божном социализме" [4, с. 209]. Призыв ко всеобщему братству несомненно происходит от проповеди любви к ближнему.


5.2. Что мешает сближению православия и социализма?

Предложенный в разделе 3 подход к определению социализма через его оппозицию либерализму с указанием цивилизационных корней того и другого учений в западной и восточной традиции позволяет устранить ряд важный препятствий на пути к сближению социализма и христианства. Какие же элементы коммунистической идеологии особенно не приемлемы для христиан?

Наука и вера. 1) Таким "камнем преткновения" служит преж­де всего материалистическая основа коммунизма как в теории об­щественного развития, так и в философии. Но этот элемент вовсе не является специфическим для коммунистической теории, а тем более необходимым, обязательным для нее. В гносеологической части философии материализм есть логическое следствие общего упадка религии и развития науки. А идеи коммунистического типа существовали  и  возникали  на протяжении всей писаной истории как в обличии религиозной идеи,  так и на вполне секулярной  и атеистической основе.

В последние десятилетия накопилось много фактов, в част­ности, парапсихического характера, не объяснимых с точки зре­ния признанных физических теорий. В этих условиях доверие иск­лючительно к научным методам познания, к логическим заключени­ям, опирающимся на данные пяти органов чувств, на "реальность, данную нам в ощущении", выглядит односторонностью, по меньшей мере, неоправданным ограничением. Появляются новые теории, проводятся эксперименты, претендующие на способность снять на­иболее очевидные из таких противоречий (например, теория тор­сионных полей, абсолютного вакуума, *) эксперименты с водой,

---------------

*) Здесь я ни в коей мере не считаю себя в праве высказы­вать ту или иную позицию относительно научной состоятельности этих концепций.

доказывающие ее способность запоминать экстрасенсорные воз­действия и т.д.). Даже если допустить, что все скептики приз­нают полную научную корректность и доказательность такого типа теорий и экспериментов, на этом пути нельзя ожидать получить доказательство или опровержение основных религиозных истин. Скорее их следует рассматривать как доказательство существова­ния коммуникации, взаимодействия между человеком, его сознани­ем и остальным миром, альтернативного, дополнительного к пяти органам чувств. Этот дополнительный канал связывает человека с источником информации (и ее хранилищем) о некоей реальности, управляемой иными законами, чем наш привычный физический мир (ноосфера В.И.Вернадского?). Однако является ли этот источник информации более мощным разумом? Может ли он устанавливать личностные эмоциональные отношения с человеком или это не бо­лее, чем еще несколько разновидностей энергетических полей, свойства которых когда-либо будут описаны относительно просты­ми формулами, наподобие полей электромагнитных? И наконец, если эта информация исходит от личности, то несет ли она челове­ку зло или добро? На эти вопросы, видимо, нельзя надеяться найти ответы с помощью физических теорий и экспериментов. Но они заставляют по-иному, с новым интересом посмотреть на всю проблематику борьбы между магическим и собственно религиозным отношением с которой жили сотни поколений наших предков, на поиск путей к взаимопониманию и духовному сближению. Новые на­учные теории и результаты экспериментов могут снять отчуждение науки от религии, заставлявшее ученых, а за ними и большую часть "прогрессивного" человечества считать многие поколения своих отцов и дедов идиотами, верящими в химеры или в лучшем случае детски наивными дурачками.

Всегда было и, очевидно, всегда будет много непознанного (а уверенность, что не существует вещей в принципе не познава­емых для человека, - не больше, чем гипотеза, овладевшая умами в эпоху Просвещения, чисто волюнтаристское распространение ог­раниченного опыта на всю Вселенную). Поэтому материалистичес­кий, чисто рациональный подход не может дать ответы на большую (если не доминирующую) часть проблем выбора жизненного пути, повседневного поведения и т.п. которые встают перед человеком. Возможности материалистического (и чисто рационального) подхо­да часто дают возможность находить средства решения проблем, стоящих перед обществом. Но в выборе цели усилий, уяснения смысловых вопросов они не могут быть конечной инстанцией, здесь они играют подсобную роль.

Естественно, что в каждом обществе значительная доля лю­дей не приемлет материалистического мироощущения, сознавая его недостаточность в коренных (экзистенциальных) вопросах бытия, и больше доверяет интуитивным и мистическим прозрениям (своим, или передаваемым церковью, или духовными учителями).

2) Более содержательна связь коммунистических и социалисти­ческих идей с материалистической социологией, конкретнее, с представлением, что жизнь общества определяется уровнем разви­тия материального производства, экономическими интересами групп и слоев общества и экономическими отношениями. Такая концепция представляет собой один из вариантов редукционизма, попытки свести сложное явление к более простому. Другим вари­антом редукционизма является широко распространенный моральный редукционизм. Образец такого редукционизма: "Все проблемы в обществе будут решены, когда люди будут выполнять правила мо­рали (например, 10 заповедей)". Редукционизмом такого типа можно назвать философские взгляды Л.Толстого. Редукционизм не­сомненно - необходимый этап научного познания любого явления. Однако в случае с обществом (как и с большинством сложных яв­лений) редукционистский подход помогает понять лишь одну сто­рону процесса и выделить, прояснить "несводимые" факторы. Ма­териалистический взгляд на историю действительно оказался весьма плодотворным. Он помог К.Марксу дать удивительно полное и адекватное описание механизма капиталистического воспроиз­водственного механизма и уловить многие тенденции его разви­тия.

Противопоставляя свой материалистический подход к объяс­нению истории - первичность производительных сил и производс­твенных отношений - идеалистическим концепциям, господствовав­шим в современной им историографии, Маркс и Энгельс вполне от­давали себе отчет в значительности остальных факторов, которые они отнесли к "надстройке". Это они блестяще продемонстрирова­ли в массе своих аналитических работ. При этом он и Ф.Энгельс отдавали себе отчет, что "экономический момент" не является "единственным определяющим моментом" в развитии общества (см. письмо Ф.Энгельса Иозефу Блоху 21-22 сентября 1890 г. [5, с. 394-396]. Одним из "несводимых" факторов является идеология, как раз та "идея, овладевшая массами", которую формировали Маркс и Энгельс (кто-то назвал ее "религией атеизма").

Экономический фактор далеко не всегда и не везде был оп­ределяющим фактором в истории. Он становится таковым в Запад­ной Европе, где в конце средневековья создались для этого уни­кальные условия (в частности, духовные). А в последние века эти условия стали распространяться на весь мир. И все же этот фактор не стал единственным определяющим фактором даже в ХХ веке. В незападных цивилизациях, в частности, в России, эконо­мический фактор играл и играет значительно меньшую роль. Марксизм не мог возникнуть в России.

В смысле материалистического мироощущения марксизм есть наиболее последовательное порождение западной цивилизации с ее духом постоянной борьбы с чуждым и враждебным миром. Помните, как Маркс на вопрос "Ваше представление о жизни?" отвечает ко­ротко: "Борьба". Дух первоначального христианства, сохранив­шийся больше в православной цивилизации - дух сочувствия, а не борьбы. Религия, религиозная мораль накладывают жесткие огра­ничения на стремления и действия индивида, требует их подчине­ния воле божества. Субъект действия, движимый фаустовским ду­хом, "преодолевающим все пределы", в своем философском разви­тии должен был придти к пониманию и этих ограничений как че­го-то объективного, независимого от него, а следовательно, чуждого, как к препятствию, которое должно быть преодолено. Этот шаг был сделан в форме фейербаховского антропоцентризма. Маркс еще в молодом возрасте проникся этим умонастроением, и материалистическое мировоззрение вместе с приоритетной оценкой реального действия вошло важной составной частью в формулируе­мую им по сути новую религию - религию коммунизма.

ХХ век с предельной наглядностью показал, что чисто мате­риалистическое объяснение истории невозможно, а с учетом сов­ременной науки и ненаучно. Развитие общества не сводится к ма­териальным факторам, таким как чисто экономические интересы субъектов хозяйствования, будь то классы (в марксистской моде­ли) или фирмы, предприятия (в модели конкурентного равно­весия). Характер движущих сил и "правил игры" определяется в первую очередь смысловыми, духовными факторами. Для экономи­ческого рывка хозяйственная деятельность должна получить рели­гиозную, духовную санкцию.

Как известно, ни среди политиков, ни среди ученых нет и никогда не было единства мнений относительно причин и ожидае­мых последствий важнейших исторических событий (о разногласиях среди сторонников социализма см. п. 3.4).

Что науки, способной надежно предсказывать результаты об­щественно-значимых действий и вызываемых ими революционных со­бытий, нет до сих пор, - это наглядно иллюстрируют результаты ельцинских "реформ" в России. Хотя по сравнению с началом века возможности политологического анализа (доказательством служит повышение манипулирования общест­венным мнением и другими факторами воздействия на экономику и общество) неимоверно возросли.

Важный вывод из эффективности разнообразия мнений по самым актуальным вопросам состоит в подт­верждении фундаментального отличия наук об обществе от общеп­ринятого понятия науки, отражающего характеристики наук ес­тественных. Это различие много раз констатировалось философами и специалистами по науковедению. Не даром гуманитарные науки, в частности, науки об обществе иногда называют не наукой (sci­ence), а знанием (knowledge). Различие заключается в том, что обобщающие утверждения естественных наук допускают возможность верификации, однозначной и общезначимой для всего человечест­ва. В общественных науках вопросы установления фактов играют значительную роль. Однако как только речь идет о выстраивании обобщающих утверждений, моделей, теорий, оказывается, что сложность объекта (жизнь общества) превосходит сложность поз­нающего человеческого разума, и за бортом теории остается мно­го фактов, факторов, обстоятельств, создающих неопределен­ность, неповторяемость (невоспроизводимость условий) и соот­ветственно простор для альтернативных интерпретаций и теорий.

Раньше других это обвинение против "научного" социализ­ма выразил Ф.Достоевский в следующих словах: "С начала нынеш­него столетия явились попытки устроиться вне Бога и вне Хрис­та. Не имея инстинкта животных, по которому те живут и устраи­вают жизнь свою безошибочно, люди гордо вознадеялись на науку, забыв, что для такого дела, как создать общество, наука еще все равно, что в пеленках". ("Дневник писателя", 1877 г., но­ябрь, гл. III).

Важнейшую роль приобретает система исходных установок и аксиом. Теории приобретают вид идеологий. К результатам ес­тественных наук все люди находятся примерно в одинаковом отно­шении вне зависимости от их интересов и ценностных ориентаций. Теории и обобщающие утверждения в области общественных знаний, концепций, идеологий в решающей степени связаны с ценностными системами тех или иных социальных, национальных и т.д. групп, определяющими их образ жизни, отношение к миру и цели деятель­ности. Утверждение, что социализм не наука, а идеология, - это не унижение и дискредитация, а банальная констатация познава­тельных возможностей человека.

Иногда К.Маркса упрекают в том, что он явно ввел ценност­ный элемент в политэкономию и социологию. На самом деле это не недостаток его подхода, а достоинство. Если говорить о чисто научном вкладе Маркса в политэкономию и историософию, то можно сказать, что он сыграл роль Лобачевского. Он показал, что мож­но построить политэкономическую теорию и концепцию мировой ис­тории на иных исходных предположениях (аксиомах), чем господс­твующие в его время буржуазные теории и концепции, и что новая теория не противоречива (не более противоречива, чем господс­твующие) и обладает не меньшим объясняющим потенциалом. Он разрушил монополию постулатов, на которых основывалась эконо­мическая цивилизация - рынок и "священная" частная собствен­ность. Маркса скорее можно упрекнуть не в том, что он ввел ценностный элемент в науку, а наоборот, в том, что он, подчи­няясь принятому в его время "естественнонаучному" подходу к любым проблемам, не сделал введение ценностных оснований дос­таточно явными и излагал свою теорию как независящую от идео­логических установок.

Для политической идеологии необходимы как картина мира, по возможности научная, т.е. адекватная известным фактам, так и ценностная система, указывающая идеал общества, к которому надо стремиться. Сама по себе оптимистичность или пессимистич­ность той или иной теории, конечно, никак не связана с ее на­учностью или политической предзаданностью. Исходные предпосыл­ки (аксиомы), теории, вопросы, на которые она призвана дать ответы, само направление интереса к тем или иным фактам или аспектам действительности всегда несут на себе ценностные ори­ентации, психологические установки, социальный опыт своих ав­торов. В марксизме понятия социализма и коммунизма соответс­твовали как объективному движению истории (научный прогноз), так и идеалу общества: социализм - это светлое будущее. Это не специальная заслуга Маркса. Что будущее будет обязательно светлым,  - эта вера,  вера в Прогресс укрепилась в Европе  по крайней мере с эпохи Просвещения: распространение знаний и ра­зумного отношения к жизни сделает жизнь прекрасной. Только в ХХ веке выявились опасности для человечества, заложенные в бе­зудержном, все ускоряющемся Прогрессе. Они реализовались в ми­ровых войнах, в ядерном противостоянии, угрозах экологического и ресурсного кризисов. Прогресс стал проблемой.

Конечно, если социализм нужен как идеология политического движения, то он должен показывать тот идеал общества, к кото­рому такое движение стремится, он должен быть светлым будущим. Как говорил Ф.Ницше, "если мудрость не радостна, то какая же это мудрость".

Реформация для России. Однако основное направление крити­ки материализма со стороны христианских мыслителей идет не в отношении подхода материалистов к описанию и анализу реальнос­ти, а в отношении его ценностно-нравственной стороны.

Мыслители эпохи Просвещения провозгласили, что человечес­кий интеллект, наука в принципе могут все объяснить, что для этого им не нужна "гипотеза о существовании Бога", т.е. что человек в принципе всеведущ. Маркс сделал следующий шаг, оце­нив колоссальные возможности организованной рациональной сов­местной деятельности на основе коллективной воли и создал сво­еобразную атеистическую, отрицающую мистику религию - религию Истории. Она возвела в сакральный культ западный принцип Дея­тельности, веры в возможность и необходимость безграничного Преобразования мира на основе интеллекта и воли "общественно­го" Человека.

Что коммунизм - вовсе не только социально-экономическое учение, а обладает всеми чертами религии, - эта мысль высказы­валась неоднократно. Приведем здесь для иллюстрации только од­ну цитату из А.Луначарского: "Не может ли человек... вызвать на трудовую борьбу вселенную и, в процессе гигантского мирово­го усилия, победить эти бесконечные трещины в сердцах людей, весь этот хаос, весь этот бунт материи против разумной своей части - против человеческих мозгов, против поколений борющих­ся, страждущих существ?" [6, с. 20]. Ну, чем не "православный большевик" Николай Федоров!

Эта материалистическая вера особое значение имела для России, которая не прошла дисциплинирующей школы протестантиз­ма. В п. 3.5. говорилось, что социализм возник в Западной Ев­ропе как протест против тотального экономизма. Но для России он должен был в первую очередь завершить дело модернизации, начатое Петром I, вскопать глубинные пласты "обломовщины" и "азиатчины", чтобы дать адекватный цивилизационный ответ на вызов стремительно развивающегося Запада.

В православной традиции идея Святого Царства не содержала императива развития, совершенствования, поскольку образ его был статичным. Социальная и хозяйственная деятельность не име­ла значения религиозного действия. Этот недостаток был преодо­лен в ХХ веке фактическим превращением социализма в новую мас­совую религию- религию Истории. И не случайно, что основным духовным центром этого превращения стала Россия. Сам этот факт можно считать столь же великим прорывом в процессе вовлечения социальной и экономической деятельности в сферу смыслового, религиозного на Востоке, как и реформация на Западе. Однако носителем этого прорыва стал безбожный социализм (в терминоло­гии С.Булгакова). Протестантская этика, ставшая сутью западно­го человека, говорит устами Киплинга:

"Наполни смыслом каждое мгновенье

Часов и дней неотвратимый бег..."

Для России эту роль протестантской этики должна была вы­полнить коммунистическая идеология. При этом вера в существо­вание потустороннего мира оценивается противоположным образом по сравнению с протестантизмом. Если для протестанта именно жизнь в ином мире, неизмеримо более важная, чем жизнь здешняя, требовала полностью подчинить земную жизнь труду и деянию, то для российского коммуниста вера в иной мир - источник пассив­ности, отвлекающий от действия. Продолжим цитаты из "Идеализма и материализма" А.Луначарского: "Материалист не может себе сказать: ну да, этот мир действительно плох, но есть другой, я здесь страдаю, но после смерти установится равновесие, спра­ведливость. Поэтому вроде бы материалист должен быть безысходным пессимистом.  Но он не пессимист,  потому что  ему  присущ внутренний  волевой  стимул,  его  стремление пересоздать этот мир" [6, с. 19].

Естественно, само "стремление пересоздать этот мир", улучшить его - это элемент духовности, никак не связанный с постулатами материализма. Сам импульс к преобразованию мира исходит от духовной сферы, а не от материи.

Другое дело, постулаты материализма, которые представляют собой  необоснованное ограничение только  той реальностью, которая "дана нам в ощущении", ограничение, обед­няющее человеческие возможности, человеческую природу, возмож­ности одухотворять эту материю.  Митрополит Сурожский Антоний говорит о необходимости "перебросить мост между  христианским, православным мировоззрением и неверующими, показав им, что об­раз человека слишком мелкий в материализме, и что сама материя ими унижена, что она имеет громадный потенциал: обожение, про­низывание - как в таинствах - Божественным  реальным  присутс­твием" [7, с. 59].

Для Запада социалистическое учение о центральном значении труда, работы было реализацией его основной идеи - Деятельнос­ти. Православная традиция сохранила изначальное христианское отношение к труду. "Дело - не главное в жизни, главное - наст­роение сердца, к Богу обращенное," - пишет епископ Феофан [8, с. 152]. В России императив действия, ценность труда, вера в прогресс пришли (если иметь в виду широкие слои народа) вместе с коммунистической идеологией. В советское время действительно труд стал восприниматься как "дело чести и славы, дело доблес­ти и геройства". Но именно как коллективный труд, скоординиро­ванный в масштабах государства. Это и был "ответ" России на "вызов" Запада, отвечающий российскому цивилизационному коду.

Русские коммунисты были революционерами в самом глубинном смысле. Они создавали новую религию и христианство считали своим конкурентом. Но кроме этого они были людьми практичными. Перед ними стояла задача модернизации страны. И "Новый Чело­век" должен был быть таким же деловитым, как западный. - Нет, во сто крат более! Вспомним восхищение М.Горького перед капиталистами,  преображающими мир, вспомним как В.Ленин ненавидел российскую косность и интеллигентскую склонность подменять де­ло разговорами и умствованием. У общества не должно быть цен­ностей, не связанных с практическим Делом. Философских идеа­листов Ленин презрительно называл "попами без рясы". Что же может быть ничтожнее для просвещенного европейца, чем защитник "суеверия"?

Модернизационная задача коммунистов в России, как всякая задача ответа на вызов западной цивилизации, состоит во внед­рении западного императива Деятельности, Прогресса при сохра­нении Традиции своей цивилизации. Роль главной охранительной, консервативной духовной силы выполняла Православная Церковь. Коммунисты верили в построение Царства Божия на земле, а Цер­ковь говорила: Царство Божие не от мира сего. Коммунисты дейс­твовали по-западному, они боролись с косной Материей. Охрани­тельная роль Церкви требовала просветления, освящения мира из­нутри.

Борьба коммунистов с христианством, отрицание коммуниста­ми великих духовных ценностей, накопленных мировыми религиями, отказ от своих христианских корней и даже их воинствующий атеизм - это явление, обусловленное тактическими, временными причинами и заблуждениями. В масштабах общей духовной истории это трагическое недоразумение.

Эту борьбу подробно рассматривает Н.А.Бердяев в "Истоках и смысле русского коммунизма"[3]. Она объясняется претензией ком­мунизма самому занять место господствующей религии. Православ­ная церковь как социальный институт, особенно после петровских реформ, была подчинена, даже порабощена государством. Она "об­ратилась в средство для поддержания господствующих классов", - пишет Н.Бердяев.

Оценка результатов и потерь социалистической эпохи до сих пор - пылающая зона, раскалывающая российское общество. Понять этот раскол невозможно, отвергнув религиозный, сверхличностный смысл бытия. Часть народа смотрит с рационально-бытовой точки зрения. Для нее в жертвах, которые принес российский народ на алтарь социализма, смысла нет. Есть только палачи и жертвы. Этим пользуются циники и разрушители. Для них герои революции и герои труда - только гротескные герои постмодернистской пь­есы, которые, не имея собственных Смыслов, живут тем, что иг­рают чужими - еще живыми Смыслами прошлого. Но для части наро­да (а для русского народа - большей его части) социализм - это прежде всего поиск Смысла. Лагеря и гражданская война сопоста­вимы с инквизицией и крестовыми походами (даже против христи­анского же государства Византии и против христианских сла­вянских племен). Во времена охоты на ведьм пустели целые селе­ния. Ведь все это не основание, чтобы отвергнуть христианство.

На фоне таких сверхчеловеческих напряжений духовной борь­бы и трагедий нынешняя эпоха поражает своей бездуховностью. Возьмем господствующий сейчас постмодернизм, манипулирующий только прошлыми Смыслами. Он представляется достойным жалости. Как та комиссарша из пьесы Наума Коржавина "1920-й", которая спрашивает арестованного священника: "Неужели Вы думаете, что я стала бы жить с мужчиной, который меня ударил?" А он ей от­вечает: "Ну, милая, это уж если повезет".

О категории отчуждения. В философском плане К.Маркс ожи­дал, что построение коммунистического общества будет преодоле­нием отчуждения человека от его собственной сущности, от Исто­рии. Более конкретным проявлением общего феномена отчуждения в капиталистическом обществе является отчуждение работника от результатов его труда, причиной которого служит разделение труда, выступающее при капитализме в форме частной собствен­ности. У Маркса и Ленина есть высказывания о снятии отчуждения в коммунистическом обществе в результате всестороннего разви­тия личности всех его членов и преодоления на этой основе раз­деления труда. Не будет необходимости в специалистах-професси­оналах и для управления государством 1).

-------------------

1) Это конечно удивительно читать у В.Ленина, который так ясно понимал необходимость профессионализации даже для револю­ционеров.

Многочисленные критики марксизма резонно отвергали возможность существования общества без разделения труда. А необ­ходимым следствием разделения труда является отчуждение про­дукта труда. Не может не быть отчуждения большинства граждан современного многомиллионного государства от решения вопросов власти и управления. Непосредственное участие в управлении го­сударством было возможно лишь в рамках античного полиса, где все активные граждане знали друг друга и для решения важных вопросов могли все собраться на одной площади. В этом смысле отчуждение есть понятие арифметическое. Может не быть отчужде­ния в малых группах. Да и то в таких группах часто выдвигается лидер, который подавляет остальных ( на блатном языке "бу­гор"). Аналогичное положение в экономической сфере с правами и функциями собственника.

Что устранение частной собственности не снимает полностью отчуждения, было "экспериментально" доказано в Советском Сою­зе. Однако значительная часть марксистов считает, что в СССР просто одна форма отчуждения сменялась другой, связанной с пе­рерождением социалистического строя в "бюрократический социа­лизм" или в госкапитализм. При этом надежды возлагаются на распространение коллективной собственности работников на свое предприятие (народное предприятие). Несомненно этот процесс можно рассматривать как движение к социализму, как бы его ни определять. Однако проблема отчуждения при этом остается не решенной, поскольку народные предприятия должны координировать свою деятельность в масштабах страны (или мира). Таким коорди­натором может быть либо рынок, либо государственная админист­рация, либо нечто промежуточное - крупные корпорации или ассо­циации, которые связаны друг с другом через план или рынок. Этот "второй этаж неизбежно оказывается существенно "отчужден­ным" от трудящегося большинства.

Если снятие отчуждения через преодоление разделения труда в обществе и экономике оказывается очень сомнительным, то дру­гие процессы и в сфере увеличения элементов творческого и "не­посредственно общественного" содержания труда, и в сфере ук­репления социально-экономического единства общества (см. [9]), и в сфере совершенствования демократических механизмов происходят во всем мире и позволяют  говорить  о  смягчении  и последовательном  устранении тех форм отчуждения,  преодоление которых предрекал Маркс. Однако наряду с этими процессами на­растают и обостряются другие формы отчуждения человека от об­щества и от мира, которые и составляют главное содержание кри­зиса современной цивилизации.

Чтобы подчеркнуть чисто материалистическую интерпретацию марксова понимания "отчуждения", даже такой глубокий фило­соф-марксист, как Э.В.Ильенков, явно впадает в вульгарный ре­дукционизм: "категория "отчуждения" означает... факт превраще­ния продукта деятельности людей в некоторую самостоятельную уже независимую от них силу", а зло отчуждения - это возмездие за неумение людей "действовать в согласии с разумом", за от­сутствие "естественно-научной и социальной грамотности" [19, с. 171]. При этом постулируется: "Есть только эмпирические ин­дивиды в их взаимных отношениях, отчуждающих их друг от дру­га"... Маркс "решительно выбросил в помойную яму все иллюзии насчет той особой "сущности", от которой эти индивиды якобы "отпали", "отдалились", "самоотчуждались" [19, с. 194]. Можно предположить, что молодой Маркс так часто возвращался к общей проблеме отчуждения именно потому, что чувствовал в ней значе­ние не только конкретно-экономическое, но и гораздо более об­щее - социально-психологическое и духовное: отчужденность от общества, от мира, от Бога, от смысла жизни. (См. п.3.2 об от­ношении человека к миру в западной и православной ментальнос­ти). В период предвоенных пятилеток, Великой Отечественной войны, послевоенного восстановления хозяйства большинство со­ветских людей не чувствовали отчуждения ни от общества, ни от Истории. Это было время удивительного духовного , можно ска­зать, религиозного подъема. Этого уже нельзя сказать о "зас­тойных" десятилетиях. В этом смысле снятие отчуждения - вопрос духовно-психологический или религиозный.

О поиске Царства Божия. Христианские критики социализма сопоставляют веру в коммунизм как окончательное разрешение ос-

новных общественных противоречий *)  с  хилиазмом  -  верой  в

*) По выражению Маркса, коммунизм "должен явиться послед­ней формой устройства человеческого рода" [11, с. 551].

Царство Божие на земле, тысячелетнее царство праведников с воздаянием за мучения и наказанием за грехи - все во плоти. Хилиазм широко распространился в еврейской апокалиптической литературе еще во II-I веках до н.э. и затем в учения гности­ческих сект, средневековых "социалистических" ересей. Христи­анская церковь узаконила трактовки хилиастических пророчеств по св. Августину как описание грядущего преображения внутрен­него человека, как прозрение событий в духовной сфере, а не в материальной, телесной. Какая же главная черта хилиастических верований не приемлема для христианства?

Для современного мыслящего человека, и для христианина в первую очередь, очевидно, что идеального общества, Царства Бо­жия на земле быть не может. Но это не может и отменить или опорочить вечное стремление к его совершенствованию, к посто­янному исканию Царства Божия. Здесь лучше всего сослаться на авторитет о. Сергия Булгакова: "Христианство имеет свою соци­альную и коммунистическую "утопию", которая совершается здесь на земле, и имя ей на языке ветхозаветных и новозаветных про­рочеств есть Царствие Божие, которое принадлежит в полноте своей будущему веку, но явлено будет - во свидетельство исти­ны - и еще здесь на земле" [4, с. 212-213].

Неприемлем в хилиазме для христианского сознания ниги­лизм, отрицание и даже ненависть к миру в целом, готовность "разрушить все до основания", не только сложившийся социальный и экономический, но и весь духовный уклад. Это "безблагодат­ное" мироощущение особенно чуждо именно православию и всем ос­новам нашей цивилизации (см. п.3.2).

Версия социализма, сложившаяся в советский период, предс­тавляла его учением о новой формации, которая придет на смену капитализму. Соответственно, появление самого учения отождест­влялось с рождением марксизма. Социалисты-утописты играли роль предтечи. Между тем, как уже отмечалось (см. п. 3.4),социалис­тическая и коммунистическая тенденция просматривается на протяжении фактически всей истории существования человеческих со­обществ не только в форме первобытного коммунизма, но затем в форме древних восточных государств и отдельными элементами - во многих национальных государствах и империях последующего времени, а также в религиозных и светских учениях. Социализм и коммунизм имманентны человеческой истории, это неотъемлемая, вечная ее компонента.

Ожидание скорого "последнего боя" надо заменить принципом совершенствования (как в отношении общества, так и человека). В этом идеология коммунизма несомненно сближается с воззрения­ми Вл.Соловьева и П.Тейяр-де-Шардена.

Для социализма прошел период юношеской экзальтации. Сох­ранять в зрелом возрасте язык подростка - можно только в ка­честве аллегории, если не хочешь оказаться смешным. Даже те, кто воспринимает все в терминах войны, должны понять, что сей­час время обороны. А оборонной доктрины у русского коммунизма нет. Ожидание скорого рая на земле, а тем более радость разру­шить весь мир, поскольку он лежит во зле (можно вспомнить

М.Бакунина: "Радость разрушения - творческая радость") - детс­кая болезнь, которая сейчас преодолевается. Об этом надо ясно сказать. Это вовсе не лишает идею коммунизма героического вдохновения, - лишает только состояния опьянения, когда пьяный не соразмеряет свои движения.

Несомненно, во всем мире идет нарастание многих измене­ний, которые можно отнести к смене капиталистической формации на социалистическую: замена умственным трудом труда физическо­го, возрастание доли общественных потребностей, за удовлетво­рение которых берет ответственность государство, и т.д. Однако на мой взгляд, наиболее важный фактор, позволяющий верить в поворот мира к победе социалистических и коммунистических иде­алов, связан с тем, что мир устал от бездуховности и аморализ­ма, что кончается эпоха экономической цивилизации, распада и всеобщих войн, борьбы за идеалы материального богатства, что в духовном бытии начинается "новый эон", эон Собирания и Единс­тва. Социализм может выступить теперь в новой роли.

Расколы в обществе порождаются не только борьбой классов или цивилизаций. Люди, одной национальной культуры, имеющие одинаковые цели и социально-экономические идеалы, могут оказы­ваться "в разных лагерях", а иногда даже считать друг друга врагами или предателями общего дела. Основой может служить и различие духовно-психологических установок. Трудно добиться единства их мироощущения, добиться, чтобы они стали одинаково чувствовать. Но можно достичь единства действий. Надо осоз­нать, что они стратегические союзники в борьбе за важные для тех и других общественные, национальные или духовные цели и идеалы.

А.Тойнби [12] во всех ситуациях противостояния цивилиза­ций историк прослеживает две ложные стратегии ответа на давле­ние более энергичной и агрессивной цивилизации. Он называет их зилотизмом и иродианством, используя как базовый пример реак­цию еврейского общества на удары эллинской культурной и завое­вательной экспансии в первые века до н.э. и н.э.

Зилоты (по гречески буквально - ревнители) верили, что путь к спасению заключается в соблюдении всех букв традицион­ного закона и отеческого предания, в сохранении их в нетрону­той чистоте. Слуги и сторонники царя Ирода Великого признавали эллинизацию мира неизбежной и считали необходимым "учитывать и брать у противника все, что может быть полезным для евреев, если те хотят выжить". 1) По выражению А.Тойнби," эта попытка перехитрить врага, ... сражаться против более сильного против­ника его же собственным оружием", "открывала простор для ак­тивного участия в жизни, а не приговаривала своих последовате­лей к пассивному бездействию".

Наиболее удачные примеры ответов на вызов более энергич­ной цивилизации, как правило, были сочетанием элементов обоих описанных стратегий. Так японскую революцию, свергнувшую в 1868 г. режим Токугавы, с одной стороны, можно представить как победу иродианства в том смысле, что ее экономическая и поли­тическая программа вдохновлялись западным примером и были нап­равлены на вестернизацию. С другой стороны ее можно рассматри­вать как триумф зилотизма, поскольку она вдохновлялась явной ксенофобией и требованием общества к правящей династии выпол­нить свою зилотскую миссию: прекратить изоляцию Японии, чтобы обеспечить конечную власть над необратимо вестернизирующимся миром.

Христиан сейчас принято считать чуть ли главными против­никами революций, призывающими только к терпению и делам мило­сердия. Действительно, вера в существование мира духовного, события которого куда важнее, чем мира материального, дает им силу великого смирения и терпения. Но ведь это совсем не толь­ко вера в воздаяние после смерти. Верующий человек верит, что Добро и Правда победят и здесь, на земле. Бог с теми, кто бо­рется против царства зла и угнетения, - с этой верой велись все войны в средние века. С этой верой шли в бой "святые" вои­ны Кромвеля, делавшие первую буржуазную революцию. Разве не сказал Христос: "Я принес не мир, но меч".

Вечное противоречие между реформистами, сторонниками пос­тепенного улучшения, просветления реальности за счет практи­ческих "малых дел" и революционерами, радикалами, отвергающими коллаборационизм, "сотрудничество с антинародными режимами", аналогично расколу между иродианами и зилотами. Приведем в ка­честве примера разрыв Лютера с господствующей (католической) церковью. Почему Лютеру понадобилось освободить человека от необходимости постоянного покаяния и добрых дел, чтобы заслу­жить спасение? Он объявил об оправдании (или спасении) одной верой, solo fide (утрируя: веруй в Христа и делай, что хо­чешь!), потому что добрые дела, постоянное беспокойство о лич­ном очищении и покаянии - это признание, что наш мир, лежащий во зле, нуждается только в твоем личном очищении, говоря сов­ременным языком, это "сотрудничество с системой". А необходимо радикальное преобразование всей системы жизни, всего отношения к миру. Лютер был революционер.

Религия может дать страждущему утешение, успокоение и привести к социальной пассивности, перенося все упования веру­ющего в мир иной. Но она же может дать опору для великих при­ливов социальной энергии, поскольку физическая жизнь человека перестает быть главной ценностью по сравнению с Божьей правдой.

Каждая новая религия и идеология вносит в общество раскол и призыв к объединению на новой основе. Христос - Бог любви. И в то же время: "Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение" (Лк, 12, 51). В 1917 году ком­мунизм был одной из сил, внесших в российское общество раскол, который привел к гражданской войне. Сейчас идеология социализ­ма должна быть идеологией объединения - преодоления разрушаю­щего общество разрыва в доходах и имуществе, раскола прогрес­систов и консерваторов, раскола между поколениями. Есть опыт, есть основа для единства народа на социалистической основе (как бы ни назывался новый объединяющий символ). В это единс­тво, возможно, не вписываются несколько процентов населения - из агрессивных прозападных элементов, компрадоров, некоторых финансовых олигархов и тех, кто получил (или захватил) большие богатства и боится их потерять.

Важнейший вопрос, разделяющий наше общество, можно поста­вить так. Превращение социализма в религию произошло в бого­борческих и трагических формах. Является ли эта связь фаталь­ной, неразрывной, или это заблуждение, свойственное начальному периоду, и великая энергия социализма, стремление к идеальному общественному устройству, к Царству Божию на земле может раск­рыться как важнейшая сторона боговоплощения, о котором писал

С.Булгаков?

Объявить какую-либо социальную модель наилучшей на все времена - было бы идолопоклонством, которое в истории неизмен­но приводило к трагедиям. В марксовом социализме заложена идея постоянного развития общества, экономики и самой социалисти­ческой идеологии. И это вполне соответствует христианским представлениям об относительности любой конкретной идеологии. Сергей Булгаков пишет: "Православие не может себя связать ни с каким из существующих классов... Еще меньше оно может быть связано с какой-либо одной определенной системой хозяйственной организации, для каждой из них существует своя историческая очередь... Православие не стоит на страже частной собственнос­ти как таковой, даже в той степени, в какой это еще делает ка­толическая церковь, видящая в ней установление естественного права. Частная собственность есть исторический институт, кото­рый все время меняется в своих очертаниях" [4, с. 212]. Важ­нейшей причиной поражения "реального социализма" в 90-е годы стало то, что он не сумел, не успел создать механизма постоян­ного интеллектуального и духовного обновления. Коммунизм и со­циализм, чтобы сохранить свою роль в истории, свою ценность для человечества, должны возвратиться к своим духовным исто­кам, осознать христианство как свою духовную основу и обнов­ляться, признавая эту основу и общность исторических задач. В свою очередь, Христианство (особенно православие) при его "развертке" в социально-экономическую сферу неизбежно должно прийти к основным постулатам коммунистического течения (конеч­но, обновленного по сравнению с постулатами, которые владели умами в XIX и до середины ХХ века).

Отказ коммунизма от тоталитаристской нетерпимости и при­нятие православной церковью более активной позиции по отноше­нию к социальным проблемам могли бы преодолеть их неестествен­ный разрыв.

В книге "Православие" [4, с. 212-213] Булгаков пишет: "Освящение и искупление и конечное преображение относится не только к личному бытию, но и к человеческому роду, к социаль­ному бытию... И христианская общественность несет эти новые заветы боговоплощения, которое ... в наше время хочет раск­рыться в области социальной".

"Христос есть Царь, и хотя царство Его не от мира сего, но оно совершается и в этом мире. Царская Харизма, данная Им церкви, зовет и нудит к историческому творчеству. И ныне имею­щие уши, чтобы слышать, да внемлют громовым раскатам истории".

Таким образом, у коммунизма и православия много общих ценностей и задач. Им есть что заимствовать друг у друга. Что­бы сохранить уникальную российскую цивилизацию, они должны стать союзниками. У коммунизма давно прошел период юношеского максимализма и нетерпимости. Формально ничто не мешает комму­нисту ходить в церковь и крестить детей. А церковь всегда офи­циально интересовалась только религиозными, но не политически­ми убеждениями прихожан. Но может ли человек, исповедующий коммунистическую веру,  т.е.  действительно  подчинивший  свою жизнь служению этой идее и готовый на  серьезные  жертвы  ради нее, - может ли он быть близок христианину? - Думаю, они легко поймут друг друга именно потому,  что оба подчиняют свою жизнь надличностной идее, духовному служению. Это люди одного психо­логического типа. "Имеющий уши да слышит, что Дух говорит церквам. Ты ни холоден, ни горяч; о если бы ты был холоден или горяч!" (Откр. 3; 13, 15).

 

 

*

*       *

В заключение хочу подытожить те черты и тенденции сегод­няшней ситуации, осознание и поддержка которых ведет из тьмы духовного упадка к укреплению надежды:

1. Период господства ценностей материальных, земной реа­лизации "во плоти", рационализма и действия сменится эрой при­оритета духовности и веры, Смыслов и Целей.

2. Современная форма прогресса, ведущего к расколам и ду­ховному обнищанию большинства, не вечна. Существующая тенден­ция в ближайшие десятилетия приведет человечество к новому судьбоносному выбору (к точке бифуркации мировой истории). Че­ловечество вынуждено будет переоценить роль традиций.

3. Тенденция к дроблению человеческих сообществ сменится тенденцией к укреплению духовного единства. Человечество снова обнаружит, что есть ценности повыше индивидуальной жизни. Вре­мя собирать камни.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Приложение

Новая духовная опора нужна всем и каждому в отдельности (светская проповедь к российской интеллигенции - верующим и атеистам).

Главная проблема современной истории - экспансия западной цивилизации, которая оказалась более жизнеспособной, более ум­ной и гибкой, чем любая другая. Эта экспансия - культурная, социально-экономическая, военная - несет (и уже принесла) миру великие достижения, но и великие угрозы и потери - прежде все­го, в духовной сфере. Господство Запада с его экономической цивилизацией лишает человечество необходимого разнообразия в социально-экономической и духовной сфере, а следовательно сни­жает его потенциальные возможности адаптации к возможным изме­нениям условий бытия. Творческий потенциал всего человечества и каждой страны в отдельности зависит от "цветущей сложности", о которой писал Константин Леонтьев.

Перед каждой незападной цивилизацией, в частности, перед российской, православно-советской поставлен сейчас буквально вопрос жизни и смерти: найти ответ (response), используя поня­тия А.Тойнби на вызов (challenge) Запада - или уйти из Исто­рии, остаться только в легендах и воспоминаниях.

Для россиян это и вопрос физического выживания. Россия сейчас снова оказалась в роли периферии. Периферийное общество всег­да - расколотое общество. Для специалистов становится все бо­лее очевидным, что рынок Россию из кризиса не вытащит, надеж­да, что "Запад нам поможет", умерла. Россия слишком велика и самобытна, чтобы стать рядовым членом клуба "Золотой милли­ард". Надежда только на сильное, патриотически, а не компра­дорски ориентированное государство. Но государство не стоит без идеологии, а идеологические, духовные основы (национализм, религия, коммунизм) подорваны. Необходимо искать новую духов­ную опору, создавать новую идеологию, которая объединила бы народ, которая отвечала бы социальным архетипам, лежащим в ос­нове его мировосприятия, его господствующему психологическому типу, его типу общения.

В этом роль интеллигенции, точнее, той ее части, которая готова стать духовной элитой общества. Роль интеллигенции в практической жизни часто не видна, а иногда и позорно разруши­тельна. Но Кейнс был прав, когда писал, что политические и хо­зяйственные лидеры обычно реализуют практически ("Здесь и сей­час!") то, что идеологи и теоретики создали 50 лет назад. Уны­ние и отчаяние, что "идеи никому не нужны, ни на что не вли­яют" - это только временный упадок духа.

Интеллигент - это не интеллектуал в западном понимании. Он не может ограничиться чисто профессиональной работой и кру­гом родных и друзей. Он должен чувствовать себя приобщенным соучаствующим в мировой мистерии Духа. Он должен иметь духов­ную, смысловую опору в жизни. Для большинства из нас такая опора связана со смыслом Истории. Сейчас общие духовные опоры, великие идеи потеряли свою силу. Сейчас духовное безвременье, период духовного распада, всеобщей дезориентации. Приходится собирать в пустоте и проверять каждый камень. Но еще хуже на­шим детям. Молодежь духовно ограблена. И это не только в Рос­сии.

Речь не идет о том, чтобы каждый писал свою "Программу спасения России". Долг каждого интеллигента - просто искать свою духовную опору, свою веру (ХХ век в очередной раз дока­зал, что духовная опора гораздо надежнее, чем материальные бо­гатства - по крайней мере, в России). Сергий Радонежский, Ки­рилл, и Ферапонт, и Пафнутий и другие монахи, кто в XIV веке основывал новые обители в лесах, кто выработал свою мистичес­кую практику - "умную молитву", они искали и нашли духовную опору для Руси в том безвременьи.

Мы, современные российские интеллигенты, в большинстве - естественники и "технари". Мы не знаем тех духовных богатств (религии, философии, искусства), которые накопило человечест­во. Почему христианство и другие мировые религии живут тысяче­летиями? Почему еврейский народ пронес через тысячелетия свою идею, ощущение своей общности? - Потому что христианин или ха­сид, или мусульманин должен каждый день один час отдавать мыс­лям о Боге. Пусть каждый интеллигент считает своей обязанностью каждый день думать, читать или писать - о человечестве, о России, о Боге, а не только о своей профессии. Атеисты долж­ны хотя бы стать гуманитариями, должны воссоздать нашу духов­ную и философскую традицию. Это наше причастие к Духовности. Думаю, что даже придя к Христу или найдя свой путь в филосо­фии, человек не должен уходить от Истории, от политики. Мы сейчас на острие Истории. От нас зависит спасение наших детей от бездуховности. Это надо осознать, почувствовать. Но что же я могу один? - Во всех слоях интеллигенции сейчас возникают семинары, клубы, пишут новые книги. Пушкин не мог возникнуть на голом месте. Тогда в начале XIX века все гусары, все дворя­не писали стихи. Появлению Маркса предшествовали несколько де­сятилетий, когда все спорили о социализме. Пушкины и Марксы возникают только на вершине широкой пирамиды поэтов и социа­листов.

 

 

Литература к разделу 5.

1. Львов Д.С. Экономический манифест - будущее российс­кой экономики. - М., "Экономика", 2000.

2. Балакирев А.  Русская идея и современная идеология.  - "Россия XXI" 1993, N8.

3. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. - М. "НАука", 1990.

4. Булгаков С.  "Православие.  Очерки учения православной церкви". - Киев, "Лыбедь", 1991.

5. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т.37.

6. Луначарский А.В. Идеализм и материализм. - М.-Л. "Красная новь" Г.П.П. 1924.

7. Митрополит Сурожский Антоний. О встрече. - Фонд "Христианская жизнь", 1999.

8. Умное делание.  О молитве Иисусовой. Сборник поучений святых Отцев и опытных ее делателей. Изд. Валаамского монасты­ря, 1936.

9. Бузгалин А.В. По ту сторону "царства необходимости" (эскизы и концепции). - М., Экономическая демократия, 1998.

10. Ильенков Э.В. Философия и культура. - М., Политиздат,

1991.

11. Маркс К.,  Энгельс Ф. Сочинения. Издание второе, т.7.

- Политиздат, 1956.

12. Тойнби А.  Постижение истории.  Сборник.  - М., Прог­ресс, 1994.

12. Шафаревич И.Р. Социализм как явление мировой истории. В сб. "Есть ли у России будущее?" - М. Советский писатель,

1991.

 

 

 
« Пред.   След. »
spacer.png, 0 kB
spacer.png, 0 kB